Даже Масима теперь глядел на него во все глаза, так, словно в первый раз видел человека, стоявшего рядом с ним с топором в руках. Когда он повернулся, чтобы уйти, и люди Масимы, и гэалданцы расступились перед ним так широко, что в образовавшийся проход прошел бы целый кулак троллоков.

Он обнаружил, что перед ним ограда из заостренных кольев, а в сотне шагов впереди лес, но в сторону не свернул. Держа в руке топор, он шел вперед, пока огромные деревья не окружили его, а запах лагеря не остался позади. Запах крови он нес с собой, острый и металлический. От этого не убежать.

Вряд ли он смог бы сказать, как долго шагал, проваливаясь в снег. Угол наклона солнечных лучей, прорезавших тени под лесным пологом, становился все острее, но он не замечал этого. Кровь запеклась коркой на лице и в бороде. Сколько раз он говорил, что сделает все, чтобы вернуть Фэйли? Мужчина делает то, что должен. Для Фэйли — все, что необходимо.

Внезапно он резким движением взметнул топор над головой, держа его обеими руками, и швырнул вперед со всей силой, на какую был способен. Несколько раз перекувырнувшись в воздухе, топор воткнулся в толстый дубовый ствол с плотным, тяжелым стуком.

Выдохнув воздух, который, казалось, был заперт в его легких, Перрин тяжело сел на шершавый камень, высокий и широкий как скамья, и поставил локти на колени.

— Можешь показаться, Илайас, — устало сказал он. — Я чувствую твой запах.

Человек, к которому он обращался, выступил из теней, его желтые глаза слабо поблескивали под широкими полями шляпы. По сравнению с ним айильцы казались шумными. Придерживая длинный нож, он сел на валун рядом с Перрином, но некоторое время просто сидел, пробегая пальцами по седеющей бороде, веером ложившейся ему на грудь. Он кивнул на топор, торчащий из дубового ствола.

— Я как-то сказал тебе не расставаться с ним, пока ты не почувствуешь, что тебе начнет слишком нравиться его использовать. Тебе понравилось это? То, что ты сделал?

Перрин с силой тряхнул головой:

— Нет! Ни за что! Но…

— Но — что, парень? Думаю, ты едва не испугал даже Масиму. Вот только от тебя тоже пахло страхом.

— Ему уже давно пора хоть чего-нибудь испугаться, — пробормотал Перрин, неловко пожимая плечами. Некоторые вещи трудно произносить вслух. Однако сейчас, видимо, пришло время произнести их. — Насчет топора. В первый раз я не заметил этого; заметил только потом, когда начал вспоминать. В ту ночь, когда я встретил Гаула, а Белоплащники пытались убить нас. Позже, когда мы бились с троллоками в Двуречье, я еще не был уверен. Но потом, у Колодцев Дюмай, я понял. В битве я чувствую страх, Илайас, страх и печаль, может быть потому, что могу никогда больше не увидеть Фэйли. — Его сердце стиснуло так, что заболела грудь. Фэйли. — Вот только… Я слышал, как Грейди и Неалд говорили о том, каково это — когда обнимаешь Единую Силу. Они говорили, что чувствуют себя более живыми. Я в битве напуган так, что плюнуть не могу, но я тоже чувствую себя более живым, сильнее, чем когда бы то ни было, не считая того времени, когда обнимаю Фэйли. Я думаю, что не вынесу, если начну чувствовать то же самое относительно того, что сегодня сделал. И думаю, Фэйли вряд ли захочет возвращаться ко мне, если я дойду до такого.

Илайас фыркнул:

— Вряд ли в тебе это есть, парень. Знаешь, опасность сказывается на разных людях по-разному. Некоторые холодны как часовой механизм, но ты никогда не казался мне человеком такого типа. Когда твое сердце начинает колотиться, оно согревает твою кровь. Разумно предположить, что оно также обостряет твои ощущения. Делает тебя более осознающим. Может быть, ты умрешь через несколько минут, может быть, твое сердце успеет ударить всего раз, но сейчас ты еще не мертв, и ты знаешь это всем телом, от волос до кончиков ногтей.