Не раздумывая, Перрин шагнул вперед и пинком сбил кучку углей с живота распяленного. Некоторые из них попали в Хари, который отпрыгнул назад с испуганным воплем, превратившимся в вой, когда его рука попала в горшок с углями. Он опрокинулся набок, схватив обожженную руку другой и бросая на Перрина ненавидящие взгляды, — хорек в человеческом обличье.

— Дикарь дурит нам головы, Айбара, — произнес Масима. Перрин даже не заметил, что тот тоже стоит среди собравшихся. В его темных лихорадочных глазах гнездилось презрение. Запах его безумия проникал даже сквозь вонь горелой плоти. — Я знаю их. Они делают вид, что им больно, хотя не чувствуют боли… не так, как остальные люди. Нужно уметь причинить боль камню, чтобы заставить одного из них разговориться.

Арганда, стоявший выпрямившись подле Масимы, сжимал рукоять своего меча с такой силой, что рука дрожала.

— Может быть, ты хочешь потерять свою жену, Айбара, — прохрипел он, — но я не потеряю свою королеву!

— Это необходимо, — сказал Айрам, наполовину уговаривая, наполовину требуя. Он стоял с другой стороны от Масимы, комкая в кулаке край своего зеленого плаща, словно для того чтобы не вытащить меч из-за спины. Его глаза пылали почти так же, как у Масимы. — Ты сам учил меня, что мужчина делает то, что должен сделать.

Перрин заставил себя разжать кулаки. То, что необходимо сделать, ради Фэйли.

Берелейн и Айз Седай подошли, протиснувшись сквозь толпу, Берелейн слегка наморщила нос при виде человека, распятого между кольев. Трое Айз Седай с тем же выражением на лицах могли бы смотреть на кусок дерева. Эдарра и Сулин были с ними, такие же спокойные и собранные. Некоторые из гэалданских солдат хмурились при виде двух айилок и бормотали что-то себе под нос. Помятые грязнолицые люди Масимы смотрели на Айз Седай и айилок с одинаковой ненавистью, но большинство из них держалось подальше от трех Стражей, а тех, кто не хотел уступать им дорогу, оттаскивали в сторону свои же товарищи. Даже глупцы знали пределы, допустимые для глупости. Масима обдал Берелейн пылающим взором, но затем решил сделать вид, что ее попросту не существует. Некоторые глупцы, видимо, не знают никаких пределов.

Наклонившись, Перрин вытащил кляп изо рта распяленного на земле человека. Он едва успел отдернуть руку, избежав его зубов; таких злобных укусов он не ждал даже от Трудяги.

Айилец немедленно откинул назад голову и запел низким, чистым голосом:

Смех Масимы разнесся в воздухе посередине песни. Волосы на загривке Перрина снова поднялись. Он никогда не слышал, как Масима смеется. Это был не самый приятный из звуков.

Не желая потерять палец, Перрин вытащил топор из петли на поясе и осторожно приложил обух к подбородку поющего, чтобы заставить его замолчать. Глаза цвета неба взглянули на него снизу с загорелого лица, в них не было страха. Айилец улыбался.

— Я не прошу тебя предавать свой народ, — сказал Перрин. Его горло саднило от усилия заставить голос звучать ровно. — Вы, Шайдо, захватили нескольких женщин. Все, что я хочу узнать, — это как вернуть их обратно. Одну из них зовут Фэйли. Она так же высока, как ваши женщины, у нее темные раскосые глаза, четко очерченный нос и смелый рот. Она прекрасна. Ты наверняка запомнил ее, если видел. Ты ее видел? — Убрав топор, он выпрямился.

Шайдо некоторое время смотрел на него, затем приподнял голову и снова начал петь, не отрывая взгляда от Перрина. Это была веселая, бесшабашная песенка с разухабистым плясовым мотивом:

Голова айильца упала на землю, и он расхохотался, весело и от души. Было такое впечатление, что он не лежит на земле, а отдыхает на пуховой кровати.