Короткий чёткий щелчок пистолетного выстрела пробился среди общей пальбы — и Рат услышал, как с камня тяжело упало тело.

— Сашка, кретин… — пробормотал Рат — и махнул с камня в ту сторону, куда упал убитый Сашкой китаец. — Сань, патроны! Патроны не трать! — он ужом пополз по мху, подтягивая ружьё. «Маузер» щёлкнул ещё два раза, потом — третий. Рат надеялся, что Сашка попал хоть раз… хотя ладно, пусть хоть отвлекает!

Он заметил шевеление кустов — навстречу ползли минимум двое. Рат пружинисто сел, выстрелил картечью и, падая, услышал тонкий вопль. До тела китайца оставалось метров пять, а там — его карабин… Сашка выстрелил ещё раз. Сейчас доберусь до карабина — и двое на двое…

Пятнистая тень мелькнула сбоку — Рат выстрелил и понял, что промазал, когда хунхуз с ужасающим воплем, брызжа слюной, выскочил из-за кустов, держа наперевес карабин. Значит, картечь достала только одного! Вместо того, чтобы вскинуть руки, Рат швырнул в китайца ружьё и навалился на него в отчаянном прыжке.

Китайцы мастера драться врукопашную только в кино. Даже отощавший и уставший, русский подросток был выше, тяжелей, а главное — злей, чем его противник, не внешне злей, воплями или боевым визгом, а внутренней готовностью драться. Хунхуз слабо затрепыхался, пытаясь добраться до ножа, но Рат, оседлав его, начал бить кулаками — левой-правой — с таким остервенением, что тот обмяк, закрываясь руками и повизгивая. Мальчишка впал в то состояние, которое характерно для вступивших в рукопашную русских солдат до наших дней — чем-то похожее на бешенство берсерка, оно отличается меньшей аффектацией, но пугает врагов так же.

Запал подвёл Рата.

На какую-то долю секунды Рату почудилось, что на него упало дерево. А что случилось на самом деле — он так и не понял. Не успел.

Страшная ночь

Голова болела страшно. Рат буквально ощущал рану за левым ухом — большую и глубокую. «Череп-то не проломили?» — подумал он и повернулся на бок, едва сдержав стон.

Было темно — вернее, полутемно, потому что совсем рядом горел костёр. Возле него сидели трое хунхузов. У одного была перевязана правая рука. Рат узнал их собственный лагерь и заставил себя через силу оглядеться.

Сашка был здесь. Он — тоже связанный по рукам и ногам — лежал ничком совсем рядом, по другую сторону от Рата. Правая рука выше верёвок, но ниже локтя, была небрежно замотана окровавленной тряпкой, лицо — разбито.

— Сань, ты жив? — спросил Рат тихонько, надеясь, что хунхузы за разговором и треском костра не услышат.

— Жив, — так же еле слышно ответил тот, чуть пошевелившись.

— Мне руку прострелили. Только одного и снял, да ещё одного ранил, вон…

— Сань, спасибо…

— Да за что?

— Я сам виноват… Обалдел, надо было сразу карабин хватать. А без тебя я бы и с камня не слез бы… Наши где?

— Тише, — выдохнул Сашка.

Один из хунхузов, включив фонарик, неспешно подошёл к мальчишкам. У него было жутковато-бесстрастное лицо идола из восточного храма. Держа фонарик на колене, хунхуз присел между мальчишек, посветил на одного, на другого. И спросил на чистом русском:

— Где остальные?

— Нас двое, — ответил Рат.