- Я читал эту заметку, - сказал я. - Это всего лишь предположение. А пробный забег прошел успешно, если хочешь знать. Можно сказать, весьма обнадеживающе.

- Ты ненормальный, - сказал он громко. - Ты разрушаешь конюшню. Я не потерплю этого. Я не потерплю, слышишь?

Он пронзил меня свирепым взглядом. Расплавленный янтарь вместо холодной черной тьмы - вот и вся разница. Ярости столько же.

- Я пришлю к тебе Томми Хойлейка, - сказал я. - Можешь спросить у него, что он думает.

До начала сезона скачек оставалось три дня; я зашел в контору проверить, нет ли у Маргарет писем на подпись, потому что ей через полчаса надо было ехать за детьми, и наткнулся на Алессандро. Он сидел на краю ее стола. На нем был теплый темно-синий тренировочный костюм и тяжелые белые кроссовки, а черные волосы, мокрые от пота, завивались кудряшками.

Она смотрела на него снизу вверх, явно возбужденная его присутствием, лицо порозовело, как будто кто-то отжал сцепление и она включилась в жизнь.

Маргарет заметила меня раньше, чем Алессандро, сидевший спиной к двери. Она смутилась, отвела от него взгляд, и он обернулся посмотреть, что помешало их беседе.

На худом желтоватом лице сияла улыбка. Настоящая улыбка, теплая и простая, от которой побежали лучики вокруг глаз, а верхняя губа приоткрыла великолепные зубы. В течение двух секунд я смотрел на неведомого Алессандро, о существовании которого и не догадывался, а затем внутренний свет потух, а лицевые мышцы постепенно придали этим линиям привычное выражение осторожности и надменного раздражения.

Он легко соскользнул на пол и вытер большим пальцем капли пота со лба.

- Я хочу знать, каких лошадей получу на этой неделе в Донкастере, - сказал он. - Сезон начинается, и вы можете дать мне скаковых лошадей.

Маргарет посмотрела на него в изумлении, потому что он разговаривал совершенно по-хозяйски. Отвечая ему, я тщательно следил за тем, чтобы в моем тоне не было ни извинения, ни агрессивности.

- У нас только один заезд в Донкастере, это Пудинг на приз Линкольна в субботу, на нем Томми Хойлейк, - сказал я. - А причина, по которой у нас только одна заявка, - продолжил я без паузы, увидев, что в нем разгорается злость на меня за то, что я, как он думал, нарочно его блокирую, - причина в том, что мой отец попал в автомобильную катастрофу как раз тогда, когда следовало подавать эти заявки, и их так и не отослали.

- О, - невыразительно произнес он.

- Все же, - добавил я, - для тебя было бы неплохо бывать каждый день на скачках, смотреть, что и как там делается, чтобы самому не совершить непоправимых ошибок на следующей неделе.

Я не проговорился, что и сам намерен поучиться. Зачем показывать свою слабость противнику.

- Ты можешь начать в среду на Пулитцере. В Каттерике. А потом все зависит от тебя.

В черных глазах сверкнуло предупреждение об опасности.

- Нет, - сказал он с горечью в голосе. - Это зависит от моего отца.

Он круто повернулся и, не оглядываясь, выскочил из конторы в манеж, свернул влево и трусцой побежал по дорожке к Бари-роуд. Мы наблюдали за ним из окна, Маргарет с улыбкой, а я с большей тревогой, чем хотелось бы.

- Представляете, пробежал всю дорогу до могилы мальчика и обратно, - сказала она. - Он говорит, что весил шесть стоунов двенадцать фунтов перед сегодняшней тренировкой и потерял двадцать два фунта с тех пор, как пришел сюда. Это ведь ужасно много, да? Двадцать два фунта для такой тростинки, как он.

- Сурово, - согласился я, кивнув.

- Хотя он сильный. Мускулы, как стальные.

- Он вам нравится? - заметил я с полуутвердительной интонацией.

Она быстро посмотрела на меня:

- Он интересный.

Я хлопнулся в кресло и прочитал письма, которые передала мне Маргарет.