Началась совершенно другая жизнь, не похожая на жизнь в Вашингтоне, где в качестве жены посла Лиана должна была играть заметную роль на официальных приемах в роли хозяйки, там она устраивала камерные танцевальные вечера, обеды «с черными галстуками», там она стояла рядом с мужем, встречая прибывающих гостей.

В Париже Арман часто ходил на званые обеды один, и если брал с собой Лиану, то это было скорее исключением, чем правилом. Теперь вся ее жизнь сосредоточилась вокруг дочерей, у Армана же, когда вечером он наконец появлялся дома, едва хватало сил поговорить с женой. Сразу после ужина он в изнеможении шел в спальню и засыпал через несколько секунд после того, как его голова касалась подушки. Для Лианы наступили одинокие времена, и она нередко тосковала по былым дням в Вашингтоне, Лондоне, Вене. Новая жизнь была ей не по душе, и, хотя она старалась не жаловаться, Арман прекрасно чувствовал это. Лиана стала похожа на цветок, вянущий в неухоженном саду, и он знал, что виноват, но не мог ничего поделать. Надвигались большие события. Франция просыпалась и начинала осознавать угрозу, исходившую от Гитлера, и, хотя многие по‑прежнему чувствовали себя во Франции в безопасности, все же появились новые настроения, призывавшие готовиться к отражению врага. Теперь, принимая участие в бесчисленных встречах и собраниях, он снова почувствовал себя живым. Началось хорошее время для него, но очень тяжелое для Лианы. Арман понимал это, но мало что мог сделать. У него даже не хватало времени заехать за ней, если вдруг появлялась возможность пойти на обед вместе.

– Ты же знаешь, как мне тебя не хватает, – Лиана улыбнулась мужу. Он вошел в комнату как раз в тот момент, когда она вешала на стену картину. Где бы они ни жили, Лиана везде старалась сделать дом уютным. Арман подошел к ней, поцеловал, обнял, помог ей спуститься с лесенки и после этого продолжал удерживать ее в своих объятиях.

– Мне тоже не хватает тебя, малышка моя. Ты ведь это понимаешь.

– Иногда, – Лиана вздохнула, положила молоток на стол и взглянула на мужа, печально улыбнувшись. – Но иногда мне кажется, ты забываешь о том, что я живу на свете.

– Ну что ты, это невозможно. Просто я сейчас очень занят.

Это она уже и сама прекрасно знала.

– У нас когда‑нибудь будет настоящая жизнь?

Арман кивнул:

– И надеюсь – скоро. Видишь ли, именно сейчас напряженность резко возросла. Нужно разобраться в ситуации… нужно готовиться…

Когда он произнес эти слова, его глаза так ярко сверкнули, что у Лианы защемило сердце. Она чувствовала, что Франция отняла у нее мужа, как это могла сделать другая женщина, но с женщиной Лиана смогла бы справиться, а с такой соперницей не поспоришь.

– А если война, Арман, что тогда?

– Тогда посмотрим. – Даже с женой он оставался осторожным дипломатом. Но ведь Лиана спрашивала его не о судьбе его родины, а о своей собственной судьбе.

– Тогда я совсем не буду тебя видеть. – Ее голос звучал устало и скорбно, не было сил напускать на себя жизнерадостный вид, даже ради него.

– Мы живем в странные времена, Лиана, ты же не можешь этого не понимать.

Если он решит, что она не понимает, – он разочаруется в ней. Придется нести свой тяжелый крест. Арман должен думать, что его жена приносит жертвы с той же готовностью, что и он сам, но ей это подчас становилось слишком тяжело. «Вот если бы иногда им выпадали тихие вечера вдвоем, если бы находилось хоть чуть‑чуть времени, чтобы поговорить о чем‑то, если бы он не возвращался слишком усталым для любви…» – так говорили ее глаза.