|
Ей очень туго давались начатки знаний. За каждый пустяк ее обзывали глупой, бестолковой, безмозглой, косолапой. Пьеретту вечно донимали упреками, да и в глазах своих родных она ничего, кроме холода, не видела. В ней появилась какая-то овечья тупость: она шагу не решалась ступить, ибо, что бы она ни сделала, все было плохо, осуждалось, истолковывалось в дурную сторону. Она во всем подчинилась деспотизму своей кузины, ждала ее приказаний и, замкнувшись в пассивной покорности, молчала. Ее румяные щечки стали блекнуть. Временами она жаловалась на боли. Когда кузина спрашивала у нее: “Где болит?” - девочка, чувствуя общее недомогание, отвечала: “Везде!" - Виданное ли дело, чтобы везде болело? Если бы у вас болело везде, вас бы давно уже в живых не было, - отвечала Сильвия. - Может болеть грудь, - назидательно говорил Рогрон, - зубы, голова, ноги, живот; но в жизни я не слыхал, чтобы болело все сразу. Что это значит: “Везде!” Если болит “везде”, значит не болит нигде и нечего жалиться. Хочешь знать, что ты такое? Ты просто пустомеля. Убедившись, что на свои наивные замечания - плоды пробуждающегося разума - она слышит в ответ одни лишь избитые фразы, которые, как подсказывал ей здравый смысл, были просто нелепы, Пьеретта в конце концов замкнулась в себе. - Ты все хнычешь, а аппетит у тебя волчий! - говорил ей Рогрон. Одна только служанка, толстуха Адель, не терзала этот нежный и хрупкий цветок. На ночь она клала в постель девочки грелку, но делала это тайком с тех пор, как за все свои заботы о наследнице хозяев она однажды вечером получила от Сильвии нагоняй. - Детей надо приучать к лишениям, это закаляет их. Разве у нас с братом здоровье от этого стало хуже? - сказала Сильвия. - Вы сделаете из Пьеретты “нюню”. (Любимое словечко рогроновского словаря для обозначения людей болезненных и плаксивых.) В каждом ласковом слове этого маленького ангела видели только кривлянье. Цветы нежности, наивные и свежие, распускавшиеся в этой юной душе, безжалостно растаптывали. Жестокие удары обрушивались на чувствительное сердце Пьеретты. Если же она ласкалась к этим черствым людям, - ее обвиняли в том, что она это делает с какой-то корыстной целью. - Лучше прямо скажи, чего ты хочешь? - грубо спрашивал ее Рогрон. - Ведь недаром же ты ко мне так ластишься. Ни сестра, ни брат не допускали возможности любви и привязанности, а Пьеретта была сама любовь. Полковник Гуро, стремившийся угодить мадемуазель Рогрон, оправдывал ее во всем, что касалось Пьеретты. Вина тоже поддакивал обоим родственникам, когда они нападали на девочку; он приписывал ее мнимые проступки “бретонскому упрямству” и утверждал, что нет такой силы, которая бы с этим упрямством справилась. С необычайной ловкостью обхаживая Рогрона, оба льстеца добились у него в конце концов залога для газеты “Провенский вестник”, а у Сильвии - покупки акций этой газеты на пять тысяч франков. Полковник и стряпчий начали кампанию. Сто акций по пятьсот франков размещены были среди избирателей, которые некогда приобрели землю, национализированную во время революции, а теперь испытывали страх за свою собственность, подогреваемый либеральными газетами; среди фермеров и лиц, ведущих, как говорится, независимое существование. Полковник и Винэ протянули свои щупальца по всему департаменту и проникли даже за его пределы, в некоторые смежные общины. Каждый акционер становился, естественно, и подписчиком. Судебные и прочие объявления разделились между “Ульем” и “Вестником”. В первом же номере новой газеты появилась высокопарно-хвалебная статья, посвященная Рогрону. Рогрон изображался в ней провенским Лаффитом. Когда общественные настроения получили какое-то руководство, ясно стало, что на будущих выборах предстоит большая борьба. |
