— Наверное, она останется здесь со мной. Если старый Фарли не заставит ее с ним уехать. — В первый раз за разговор Элис встревожилась, и я снова испытала прилив боли. Эта девочка успела научиться безусловной любви прежде, чем ее вырвали из привычного окружения. Сколько на это было шансов? Интересно, что скажет на этот счет мать Джоэла!

Я осталась сидеть за столом, пока Элис расправлялась с обильным завтраком. Наблюдая за ней, я подумала, не голодала ли она в прошлом — учитывая непостоянную работу Фарли. Она ела все подряд, словно думала, что может больше никогда не увидеть ничего съедобного. Хотя при взгляде на худенькую фигурку оставалось непонятным, куда все девается.

Едва она доела свой последний кусок ветчины и прикончила яичницу-болтунью, как я предложила ей:

— Элис, ты не поднимешься со мной в мою комнату? Я хочу кое-что тебе показать.

Более интересного занятия у нее не было, и она с готовностью пошла со мной. Диллоу смотрел, как мы уходим, и я ощутила его неодобрение. Он не хотел, чтобы я влияла на Элис. Интересно, не его ли голос я слышала прошлой ночью по телефону. Элис скорчила у него за спиной гримасу и побежала наверх впереди меня.

Закрыв за нами дверь, я попросила девочку сесть. Потом вытащила из-под подушки Амарилло и протянула ей игрушку с висячими зелеными ногами и открытым ртом алого цвета.

— Ты его помнишь? — спросила я у Элис.

Она посмотрела на лягушонка с интересом, но без какого-то особенного узнавания. Я натянула на руку голову-перчатку. Элис не обратила внимания на мой странный вопрос, но засмеялась, когда лягушонок с моей помощью стал корчить забавные рожицы.

— Откуда он у вас? — спросила она. — Он такой смешной.

Я села напротив.

— Когда-то у меня была маленькая дочка. Тебе ровесница. Это была ее любимая игрушка. Я часто рассказывала ей истории от лица этого лягушонка и разговаривала за него. Ей нравилось, когда он отвечал ей, она с ним даже ложилась спать.

Элис стала играть с марионеткой, явно получая удовольствие. Но оставалось непонятным, вспомнила ли она хоть что-нибудь.

— Если бы ты стала придумывать ему имя, то как бы ты его назвала? — спросила я.

Я надела перчатку ей на руку — побольше, чем у Дебби, но все равно детскую и очень худенькую. Элис тут же скомкала лягушачью головку — Дебби называла это "схлюпать" — и еще несколько минут развлекалась с ней. Потом ей это надоело, и она вернула игрушку мне.

— Вы только это хотели мне показать?

— Разве тебе не нравится играть в такие игрушки и придумывать всякие истории?

— Не знаю. Наверное, я никогда не пробовала. Может, если бы у меня была такая своя…

Это был явный намек, но я не могла отдать лягушонка Дебби этому кукушонку.

Элис же вернулась к моим недавним словам.

— Вы сказали, что у вас была маленькая дочка… когда-то. А что с ней случилось?

— Ее у меня забрали.

— Вы имеете в виду, украли? И так никогда и не вернули?

— Да, — ответила я, пристально наблюдая за ней.

Элис уставилась на меня, и мне показалось, что в ней появилась какая-то новая неуверенность. Словно мои слова чем-то ее испугали.

— Это же ужасно! — сказала она наконец. — Ужасно для вашей маленькой дочки. Наверное, это очень страшно, когда тебя забирают у мамы.

— Да, наверняка, — согласилась я. — И для меня ужасно тоже, я ведь мама Дебби.

— Ее звали Дебби? Симпатичное имя.

— Мне оно понравилось. Это сокращение от старомодного имени Дебора. Но в три года полное имя ей было не выговорить, и она стала называть себя Дебби. И мы тоже — следом за ней.

— Дебби, — повторила Элис, словно пробуя это имя на вкус.