— Так иди. Или ты ждешь, чтобы он сам к тебе явился?

Бочком-бочком Сыч со своими приятелями как-то незаметно испарились. Только что стояли невдалеке, и вот — их уже нет… Чудеса.

— Триша, — сказала женщина, — ты только взгляни, как нам повезло… Их отмыть немного, завить им волосы, приодеть… Представь, у пастушка в руках свирель, он на ней задумчиво играет, пастушка сидит у него в ногах и так же задумчиво слушает, а вокруг пасутся беленькие очаровательные козочки. Ты только представь!

— Вы, ребята, кто будете? — ласково спросил нас один из мужчин.

Гера никак не хотела меня отпускать, я чувствовал: она обмерла от страха. Опять превратившись в кусок мрамора.

— Девушку зовут Гера, — сказал я, предчувствуя удачу, насчет работы для нее, — она пионервожатая из лагеря. Дети уехали, — она осталась… Она учится в педагогическом институте в Александрове. До осени конвоев не будет… Я — дезертировал из армии, вернее, из военно-морского флота.

— Дезертир! — в один голос восхищенно воскликнули дети.

— Теперь возвращаюсь домой, — закончил я.

— И где твой дом? — спросили меня.

— В Москве.

— Далековато ты забрался, — сказали мне, после небольшой паузы. Каким-то другим тоном, словно бы жить в Москве, это какая-то медаль, сродни ордену почетного легиона… То есть, Москва была для них так далеко, что я тут же превратился чуть ли не в иностранца. — Как в армии оказался?

— С поезда сняли, — сказал я.

Вообще-то, отловили меня на станции, когда я стоял в очереди за хлебом и консервами, — но какая разница.

— Не с окрестной ли базы ты деру дал? — рассмеялся кто-то.

— Да. Позавчера, — согласился я. — Может, и с нее.

— У генералов совсем крыша поехала. Лупят друг друга по чем зря… Нам же лучше.

Тут уж раздался одобрительный смех мужчин. Это вам не пастух с пастушками. Настоящее мужское занятие, — там, где кровь и горе…

— У нас завтра праздник, — сказали нам, — не согласитесь ли вы принять участие в одной из сценок?

— Я не умею играть на свирели, — сказал я.

— Этого не нужно, — сказали мне, — мы пустим фонограмму.

5.

У Трифона день рождения. Ему исполняется пятьдесят пять лет. Я видел его и разговаривал с ним. Это он предложил мне и Гере работу.

Я — иностранец. Иностранец, это такой человек, про которого уже все знают, что он иностранец, — и это обстоятельство чуть-чуть отделяет его от остальных.

Но, по крайней мере, никто больше не наезжает на меня, с требованием выяснить отношения.

У Сыча сломана челюсть. Мне об этом сообщили доброжелатели. «Вы знаете, тот старшина, с которым вы едва не подрались, сломал челюсть. Его положили в санчасть. На несколько дней».

Вот, дожил, у меня есть доброжелатели. Незнакомые люди подходят ко мне и что-то говорят… Доброжелатели, среди них.

Мне, как иностранцу, отвели в хозблоке отдельную комнату, похожую, правда, на конуру, — но со своей дверью. Геру поместили в дамское общежитие, где в каждой комнате по шесть кроватей, на которых спят уборщицы, поварихи, прачки и садовницы… Она довольна, она привыкла жить среди людей, — но перебралась ко мне.

Сидит у меня в комнате, и смотрит на меня.

Мне от этого, — не по себе.

Завтра — праздник.