Дерьмо! Пич мрачно смотрела на дождь. Беременность совсем не вписывалась в ее планы на будущее. Их страстные ночи, когда они занимались любовью, были частью личной жизни ее и Гарри, и ничего общего с ребенком не имели. Ее раздражал большой выпуклый живот под широким голубым платьем, которое она сейчас носила, и когда Пич мылась, то избегала смотреть на себя в зеркало, такой странной и неуклюжей она себе казалась. Дерьмо, дерьмо! Пич не хотела признаться самой себе, но от правды не спрячешься — Гарри не хотел больше заниматься с ней любовью.

Она его почти и не видела в последние дни. Он запирался у себя в кабинете, работая над новым романом, действие которого происходило в городе наподобие Древнего Рима, но с современными героями и пороками сегодняшнего дня, и все сводилось к тому, что жизнь с веками мало изменилась. Было совсем по-другому, когда Гарри писал «ее» книги.

Как волнующе было сознавать себя источником вдохновения Гарри, хотя спустя некоторое время это стало ее немного тревожить. Иногда Пич спрашивала себя, занимаясь любовью с Гарри, а не появится ли все это на страницах его книг, открытых для всего мира, и она смущалась, когда Гарри представлял ее «своей музой» на литературных вечерах.

А иногда Пич лежала в постели, еще не остывшая от любовных ласк, и наблюдала за напряженным лицом Гарри, писавшем о ней, и ей казалось, что именно эти минуты она любила больше всего. Она ощущала себя частью Гарри, делила с ним его мысли, равно как и его тело. В такие моменты она имела все, что хотела бы иметь.

Со вздохом Пич отвернулась от окна. Пошевелив сырое полено в камине, чтобы огонь скорее разгорелся, она тяжело опустилась в широкое кресло с подушечкой в изголовье, которое было таким же старым, как этот дом, и вынула из-за подушки свое вязанье. Шерсть была голубая, для детской кофточки. Пич где-то ошиблась, вывязывая кружевной узор, и появилось много лишних дырок, да и все вязанье стало грязным от ее горячих рук, пока она старалась правильно выполнить узор. «О, дерьмо!» Сорвав петли со спиц, она швырнула вязанье в огонь, с несчастным видом наблюдая, как оно превращается в пепел. Мраморные часы на камине громко тикали в тишине. Было только три тридцать, а казалось, что уже восемь или девять. Ноябрьские сумерки становились все темнее, а Гарри не появится раньше половины седьмого, и даже тогда он только выпьет что-нибудь или попросит ее, чтобы принесли поесть в кабинет, так как собирается работать допоздна. И когда он так и не присоединится к ней к десяти часам, Пич отложит в сторону книгу, которую старалась читать, выключит проигрыватель и музыку, которую надеялась послушать с ним вместе, и поднимется по ступенькам, чтобы лечь спать одной, в который раз! Ей было двадцать два года, но внутри она ощущала себя восемнадцатилетней, какой она была, когда встретила Гарри. И вот она ждет ребенка и живет жизнью старой замужней женщины. Это была очень одинокая жизнь.

Взяв трубку, она позвонила Мелинде.

— Приходи к чаю, — сказала Мелинда, — и все мне расскажешь.

Жизнь в Сейморзе была свободной, неофициальной, и, казалось, дом трещит по швам от такого количества людей и животных. Собаки выбежали поздороваться с Пич, когда она вошла в холл, и раздались приветливые голоса, едва слышные за звуками модной пластинки, которую на полной громкости слушал младший брат Мелинды. Пич нравилось, что люди могли запросто прийти на чашку чая в Сейморз, или выпить что-нибудь, или даже поужинать, не дожидаясь приглашения, и здесь всегда можно было узнать последние местные сплетни.

Эта жизнь так отличалась от жизни в Лаунсетон-Холле, где гостей приглашали официально, обеды тщательно планировались Гарри, чтобы соблюсти баланс между приглашенными из литературного мира и университета, и где за столом велись такие беседы, что надо было очень постараться, чтобы понять, о чем идет речь.