Кальман повернулся к профессору.

— Шликкен именовал сирену на перстне Моникой, — пояснил он старику. — Прежде чем ударить, он всегда поворачивал перстень камнем внутрь. Позднее он мне объяснил, что у сирены крепче удар и что называет он ее Моникой.

— Да-а, Шликкен! — задумчиво протянул старый профессор.

Шаломон с интересом посмотрел на Калди.

— Он что же, и вас истязал?

— Нет, я не встречался с ним, — ответил старик, — я только слышал о нем.

— Простите, а кто был этот Шликкен? И где и когда он так издевался над вами? — спросил англичанин Кальмана.

Кальман закурил.

— Убийца он, — сказал Кальман. — Здесь… в Будапеште… в сорок четвертом… — Он говорил отрывисто, односложно. — Один из главарей гестапо, сухопарый тевтонец, с бледным, как у мертвеца, лицом.

— Вижу, вы не очень-то жалуете немцев!

— Нацистов, сэр!

— Ах да, конечно, вы же сторонник двух Германий!

— Нет, дорогой Шаломон, — перебил его Калди. — Мы — по крайней мере я — сторонники одной, единой Германии. Но Германии, свободной от фашистов.

Англичанин как-то загадочно ухмыльнулся, неторопливо протянул руку за сигаретой.

— Странно, — заметил он. — Живете вы в стране, где официальная идеология определяется марксистской, материалистической философией, и, несмотря на это, вы — идеалисты. Вероятно, потому, что вы в известном смысле живете в изоляции от остального мира и многое для вас поэтому просто непонятно…

Кальман стряхнул пепел с сигареты.

— А именно? — спросил он.

— Видите ли, дела в Европе ныне складываются так, что очень многие из тех, кто не желает, чтобы на Западе был коммунизм, нуждаются в так называемой милитаристской Германии. Для меня было попросту непостижимо, как, например, французы могли терпеть Шпейделя во главе НАТО, поскольку общеизвестно, какую роль Шпейдель играл в «третьем рейхе». Я вам не надоел, господа?

— Нет, конечно, продолжайте, — запротестовал Калди.

— Потом уже мне эту странную ситуацию объяснил один парижский торговец картинами. Его близкие погибли во время войны, не исключено, что в каком-нибудь из концентрационных лагерей… Так вот этот торговец из Парижа, если можно верить его словам, — член организации ОАС и сотрудничает с определенными реваншистскими западногерманскими кругами, хотя сам он был активным участником Сопротивления. На мой вопрос, почему же он с ними сотрудничает, торговец ответил так: «Близких своих я оплакиваю каждый год, в день поминовения усопших возлагаю на их могилы цветы, но вернуть им жизнь я не в силах. Но зато я могу защитить свое, пусть небольшое, состояние от коммунизма». И так думает и бельгийский король, и голландская королева, и многие сотни тысяч людей. И тогда я понял, почему в Англии, в Бельгии, в Голландии и в других местах размещены подразделения бундесвера.

Томас Шаломон закончил. После его слов воцарилось глубокое молчание.

Кальман поднялся.

— Извините, мне надо идти.

— Если позволите, я пойду с вами, — заметил Шаломон.

Кальман повернулся к англичанину:

— Сэр, откуда у вас этот перстень?

Томас Шаломон взглянул на перстень.

— От бургомистра Варшавы, — пояснил он. — Это символ их города. Такими перстнями варшавяне награждают людей, сделавших что-нибудь выдающееся для их города.

— А что сделали для их города вы?

— Я сражался в Варшаве против нацистов в качестве офицера английской армии.