— Ведь ты же не допрашиваешь меня?

— Нет, именно допрашиваю. Я должен знать, что случилось. Я боюсь за тебя. Не совершили ли вы какой-нибудь ошибки? По-моему, что-то не в порядке, раз ты притащила этот чемодан домой. Я очень прошу тебя, скажи мне.

Девушка растянулась на скамейке, положила голову Кальману на колени и закрыла глаза.

— Единственное, Кальман, что я могу тебе сказать, это то, что мой напарник провалился, а я еле сумела спастись.

— Тебе немедленно нужно перейти на нелегальное положение.

— Я не могу этого сделать, пока не получу указания. И куда я пойду? У меня нет других документов, а кроме того, я должна известить своих товарищей о провале моего напарника.

— Марианна, я не коммунист, но сейчас я сражаюсь вместе с вами, ты должна довериться мне. Я очень прошу тебя. Я дам тебе один адрес или сведу тебя туда. Там ты сможешь укрыться. Я же выполню твое задание. Скажи, куда нужно отнести оружие, кого я должен известить? Послушай меня, я все сделаю.

Марианна притянула к себе голову Кальмана.

— Это невозможно, мой дорогой. Я не имею разрешения на это… Мой товарищ меня не выдаст, а за мною слежки не было. Иначе меня давно схватили бы. Я должна остаться.

Однако Кальман не сдавался.

— Возможно, ты имеешь такое указание, но это же глупо. Так мы никогда не победим немцев.

— Как это «так»?

— А так, что мы даже друг от друга все скрываем. Если ты мне, человеку, который ближе всех тебе, человеку, о котором ты знаешь, что он антифашист, и то не доверяешь, так как же ты решишься довериться другим? Разве можно бороться обособленно, доверяя только самим себе?

Марианна подставила лицо весеннему солнцу.

— Твой отец поручил мне тебя, — тихо сказал Кальман. — Он просил меня присматривать за тобой, оберегать тебя.

— Я знаю.

— Ты говорила с ним?

— Позавчера в Сегеде. Я сообщила ему, что стану твоей женой.

— И что он сказал?

— Он пожал плечами и сказал, что у него есть более важные заботы. Его даже не заинтересовало, что в октябре он станет дедушкой.

— Кем станет в октябре? — переспросил Кальман.

— Дедушкой, — спокойно повторила Марианна. — Он не захлопал в ладоши от счастья. А я думала, что он обрадуется.

Только тут дошли до сознания Кальмана слова девушки. Ошеломленный, он спросил:

— Ты ждешь ребенка?

— Да, ребенка, — подтвердила Марианна. Голос ее не выдавал никакого волнения.

Кальман же не мог прийти в себя от неожиданности.

— И ты хочешь сохранить его?

— А что же, по-твоему, мне следовало бы сделать?

— Сейчас война.

— Неужели? — По лицу Марианны скользнула ироническая улыбка. — Ты только сейчас сообразил, что идет война?

— Не иронизируй, — с укором проговорил Кальман. — Это дело гораздо серьезнее, чем ты рассудила по своей детской наивности. Знаешь ли ты, что я пока не могу жениться — только после окончания войны?

— Я никогда не просила тебя, чтобы ты женился на мне. Я даже не просила тебя признать отцовство ребенка. Я знаю, что ты его отец, и ребенок будет это знать.

— Дура, — в сердцах бросил Кальман. — Речь идет совсем не о том. Я буду счастлив, если ты родишь мне и пятерых детей. Но не теперь, не при таких обстоятельствах.

— А я и не знала, — произнесла тихим голосом девушка, — что ты к тому же и грубиян.

— Ты первая назвала меня дураком.