Энни жила сравнительно неподалеку, делила небольшой домик в Маунт-Плезант с женщиной из Канзаса по имени Инду и компьютерным гуру из Каракаса.

— Они сейчас работают. Мы все тут страшные зануды, — рассмеялась Энни.

На поиски, куда приткнуть автомобиль, у Дейли ушло вдвое больше времени, чем на дорогу, на что он и принялся жаловаться, открывая перед Энни дверцу «сааба».

— Тогда, может, пойдем пешком?

И они пошли пешком.

Тротуары были мокрыми и чистыми, в канавах ни следа обычного мусора — днем лил сильный дождь. Они прошли шесть кварталов, разделявших Маунт-Плезант и Адамс-Морган, мимо подвыпивших компаний, припаркованных полицейских машин, «Барбекю у Кенни» и мунистской церкви. Воздух полнился жимолостью и спиртом, сальсой и рэпом.

— Как тебе Нью-Мексико? — поинтересовалась Энни. — Почему ты вообще занялся sin nombre?

— Из-за названия.

— Название действительно любопытное.

— Могу рассказать, как оно появилось.

— Давай!

— Только ты разочаруешься.

— Почему?

— Потому что все упирается в политкорректность. Его первое название — вирус Каньона Муэрто. Оттуда он начал распространяться. Оно не прижилось, потому что каньон находится в резервации навахо, а им очень не понравилось такое название.

— Почему?

— Потому что сто лет назад на том самом месте белые перебили множество индейцев. В общем, вирус Каньона Муэрто — все равно что «болезнь Освенцима» для болезни Тея-Сакса.

— И что дальше?

— Дальше его переименовали в вирус «четырех углов».

— Логично. Вирусы часто называют по местам, где их обнаружили.

— Гонконгский грипп, Эбола…

— Правильно.

— По-моему, Эбола — река. Не важно. В общем, на этот раз возмутились местные жители — торговые палаты, туристические агентства… сразу четыре штата. Тебе бы понравилось жить в местечке под названием «Малярия»? Короче, когда исчерпались все возможные имена, то его так и назвали: вирус sin nombre — безымянный вирус.

— И еще на испанский перевели.

— Наверное, за английский язык тоже кто-то оскорбился.

В конце концов Фрэнк и Энни добрались до эфиопского ресторанчика «Мескерем». В нем не было ни ножей, ни вилок, ни стульев. Гостей рассаживали на кожаные подушки. Пряные кушанья полагалось есть руками, с помощью рыхлого кисловатого хлеба — иньера; им следует поднимать кусочки мяса и овощей с огромного блюда и все вместе класть в рот. Подобного рода трапезы обычно сближают, однако Энни продолжала держаться настороже. Казалось, она сбежит, стоит только упомянуть Копервик.

Фрэнк и не подумал этого делать. Он завел долгий разговор о политике здравоохранения, и Энни наконец успокоилась.

— Ты не поверишь! Вспышки страшных болезней случаются до сих пор! Холера, тиф, дифтерия, даже чума! А что делает госдеп? Молчит! Потому что если обнародовать, что, например, в Таиланде всплеск венерических заболеваний или холера в Боливии, то получатся политические нападки.

— И мы еще должны верить, что их волнует здравоохранение, — поддакнул Фрэнк.

— Хуже того, у каждого заболевания — свои лоббисты. Для выделения средств на исследовательский проект надо заниматься пиаром.

— Неужели все настолько плохо?

— Такова жизнь. Винить некого. Все теряют голову, когда страдают близкие. А денег, с другой стороны, н хватает, поэтому…

У нее были длинные стройные ноги, тонкие черты лица и осанка балерины, и когда Энни удалилась в дамскую комнату, взглядом ее провожал не только Фрэнк.