Причем все три уже совершенно официально изданные. По крайней мере, в «Современной драматургии»! Учти еще, что, судя по другой папке или файлу… не знаю, как правильно называется, человек этот сам пишет пьесы!

Леха снова начал потихоньку менять естественную окраску на густо-розовую. Вилка в последний раз крутанулась между его пальцами и с глухим стуком упала на пол. Я же продолжала бесноваться:

— И еще подумай о том, что такое передача «Старый телевизор». О том, что там не только крутят кино, но и приглашают в студию актеров, режиссеров, чуть ли не звукооператоров!

— Так ты хочешь сказать?..

— Да, я хочу сказать именно это: если бы компьютер до сих пор не изобрели, мы бы нашли у Бирюкова рукописи! Ты понимаешь? Рукописи! Рукописи тех самых пьес, которые идут по всей стране под фамилией Москвина! Вадим Петрович писал эти пьесы, а потом или продавал, или отдавал…

— А «Старый телевизор»… — Леха озадаченно шмыгнул носом. — Туда, в честь показа «Тропинки в осеннем лесу», вполне могли пригласить драматурга? И это был повтор, значит, не прямой эфир, да?

— Да! — Я в изнеможении опустилась на табуретку и в порыве чувств даже проглотила столовую ложку ужасного салата. — Насколько мне помнится, физиономия у Москвина действительно ничем не примечательная. И ладно бы он еще был знаменитым артистом: каким-нибудь там Вячеславом Тихоновым или Бондарчуком. А то сидит тихий, незаметный мужичок, отвечает на вопросы. Анна Львовна капустку с луком перемешивает, изредка в телевизор косится, а что за дяденьку показывают, и не понимает толком. Зато потом начинают крутить кино про врачей, и дальше, как ты говоришь, ассоциативный ряд совершенно понятен. Спустя два часа бабушка выходит на лестничную клетку, просекает знакомое лицо, но, естественно, не может вспомнить, где его видела, а в подсознании «включается» логическая цепочка: больница, врачи, участковая, рецепты…

Под окном, прошелестев шинами, проехал автомобиль. Наверху соседская девочка уселась за фортепиано. Услышав пронзительные и жалобные, как предсмертные вопли кролика, звуки «Вальса-фантазии», Леха страдальчески сморщился.

— Вообще, с пьесами очень странно… — проговорил он, шевеля пальцем в ухе так, будто туда попала вода. — Как же я сам-то не обратил внимания?

— Ну! — Я развела руками, словно само собой разумелось, что гость мой — умственно неполноценный.

— И «Провинциалка» ведь была в режиме авторской правки. Ну, с синим курсивом… Как бы два варианта текста получалось! Я еще подумал: «Творец»!

«Демиург»! Самому что-нибудь путное написать слабо, так давай современную «классику» править!"

— Леш, а вот та, две недели назад законченная пьеса, которая в другом файле хранилась? Она как, ничего была?

— Я читал, что ли? — Он почти возмущенно фыркнул. — Много у меня там времени было. Может, ничего, может, дерьмо полное… Ты в том смысле спрашиваешь: стал бы он ее или нет Москвину предлагать?

— Да… Хотя нет… — Я закинула ногу на ногу и задумчиво посмотрела сквозь красный кристалл вина, заключенный в полусферу бокала, на лампу в старом плафоне. — Я вот о чем думаю… Будь это действительно Москвин, кое-что не складывается. Все-таки он — имя, фигура! А кто такой Вадим Петрович Бирюков?

Его и не знал-то никто. При нормальных отношениях «покупатель-продавец» Бирюков должен был записываться к Москвину на прием, а уж никак не наоборот.