— В общем, так! Дедушка он очень хороший и добрый! Обижать его мне не вздумай. О Москвине, конечно, спрашивай, но и его пьесами, хотя бы из чувства такта, повосхищайся… «Узелок на память» знаешь? А «Часовщика»?

Пришлось сознаться в собственном невежестве.

— Дремучая! — угрюмо констатировал Леха. — А я вот как раз в его «Часовщике» играл. В первой постановке. Тогда Владимир Макарович и сказал, что я — лучший актер из всех, кого он мог представить в этой роли.

Я конечно же не упустила возможности уесть своего напарника и елейным голоском заметила:

— А вот это твое заявление про «лучшего актера» имеет непосредственное отношение к нашему визиту? Я бы, наверное, просто погибла без этой информации, да?

— Нет! Не погибла бы… Не погибаешь же ты без элементарных знаний и навыков, которыми должен обладать хомо сапиенс. Кстати, образ я для тебя подобрал соответствующий твоему умственному потенциалу!

Леха, как я погляжу, наглел не по дням, а по часам! Теперь он уже не боялся меня обидеть или расстроить и даже всячески муссировал тему моей природной глупости: чувствовал, гад, что я никуда не уеду, пока есть шанс разобраться в этой истории и утереть господину Бородину нос! Однако ролью, которую мне предстояло исполнить сегодня, все же следовало поинтересоваться.

— Ну. И то же это за образ?

— Образ провинциальной дамочки, которая учится на заочном в Литинституте и пытается писать проникнутые тонким психологизмом пьесы.

— Глупой как пробка? Я правильно понимаю?

— Да, но достаточно воспитанной для того, чтобы о Москвине Антоне Антоновиче спрашивать вскользь, а все больше щебетать о красотах Москвы и о своей признательности Владимиру Макаровичу за то, что он согласился с ней встретиться. Самодеятельности никакой! Ты поняла меня, Женька?

— Нет, не поняла. — Я аккуратно перешагнула через смятый макдоналдсовский стаканчик, валяющийся посреди тротуара. — Умственный потенциал не позволяет! Приду к твоему Владимиру Макаровичу, выпью суп через край тарелки, а потом ткну старичка локтем в бок и сообщу: «А Москвин-то ваш пьески ворует! У меня и доказательства есть!»

— Евгения! — Леха сурово помотал головой. — Не дай Бог тебе выкинуть какой-нибудь номер! Удушу собственными руками!

На том и порешили…

Владимир Макарович Пеев, автор трех идущих в российских театрах пьес, милейший человек и божий одуванчик, жил в сталинском доме с огромными комнатами и высоченными лепными потолками. Лет ему было, наверное, под восемьдесят, но держался он на удивление бодро. Да и супругу свою гонял так, будто та еще не утратила способности носиться с лихим молодым задором: "Марина, принеси то…

Марина, принеси это!"

Я, сидя перед столом, накрытым к чаю, чувствовала себя ужасно неловко и все время порывалась встать и помочь. Но Марина Юрьевна, статная, благородно и красиво поседевшая, одетая в длинную юбку и розовую блузку с вязаным жилетом, останавливала меня ласковым похлопыванием по плечу: "Сидите, девочка, сидите!

Во-первых, и толку от вас будет немного — вы же на кухне у меня ничего не знаете. А во-вторых, гиподинамия — вещь в нашем возрасте чрезвычайно опасная".

Оставалось только покорно кивать и заранее исходить слюной, глядя на воздушные булочки с малиновым и земляничным вареньем. Пахли они умопомрачительно, а змейский Леха еще и неустанно нашептывал мне на ухо:

— Вот, Женя, это называется — булочки! Примерно такими мучными изделиями собственного производства хозяйки должны потчевать гостей, а не черствыми батонами, из-за которых они к тому же готовы удавиться.