Закончив телефонный разговор, Владимир Макарович вернулся к столу, супруга его разлила по чашкам чай, и мы приступили к чаепитию и беседе. Сначала говорил Леха, представляя меня в качестве своей дальней провинциальной родственницы, за меня рассказывал, как манили наивную сибирскую девочку красоты столицы и как мечтала она, то есть я, приобщиться к театральному миру Москвы.

— Не-ет! В актрисы она никогда не рвалась! — уверенно заявлял он, махнув на меня рукой, как на предмет неодушевленный. — А вот писать класса с пятого пробовала… Да, Жень?

— Да, — глубокомысленно подтверждала я, исправно играя роль слабо говорящей истуканши.

Владимир Макарович доброжелательно щурился, но, похоже, начинал понемногу терзаться вопросом, как же такая молчаливая леди умудрилась связать за всю свою жизнь хоть пару слов.

— Рассказы ее на городских конкурсах побеждали. И на областных! — продолжал соловьем разливаться Леха. — Но ее больше влекла драматургия. Женя у нас еще в восьмом классе написала для школьного театра две пьесы, которые шли потом по всему городу. Да, Жень?

— Да, — снова вякала я, не уставая изумляться своей потрясающей творческой биографии.

Мой же, с позволения сказать, напарничек для пущей убедительности придумывал все новые и новые факты, и оставалось только с содроганием ждать, когда же он сообщит, что роман, написанный мной на первом курсе, получил Букеровскую премию, а пьесу, сотворенную за три дня и три ночи, поставили сразу в БДТ и во МХАТе.

Впрочем, Владимир Макарович, похоже, относился ко всему этому с достаточным юмором, Лехины дифирамбы толковал как проявление родственной солидарности, розеточки наши заботливо наполнял вареньем и следил за тем, чтобы мы не скромничали и ели булочки.

.Когда вступительная, «безопасная» часть была закончена, Леха смущенно откашлялся, для профилактики наступил на мою ногу под столом и проговорил:

— Во-от… И значит, у Женьки нашей с детства был кумир — Антон Антонович Москвин… Она, правда, тогда была необразованная, кроме Шекспира и Москвина, никого и не знала, потому что стащила в библиотеке только один журнал «Театр», где была статья о «Ромео и Джульетте» и какая-то пьеса Антона Антоновича…

— Зря вы, Алеша, так легкомысленно к Москвину относитесь, — вступился за товарища по цеху божий одуванчик. — Он очень хороший драматург! Очень! И, как вы знаете, мой добрый знакомый… Ничего плохого по поводу его творчества сказать не могу. У всех, конечно, есть и более удачные произведения, и менее…

Но то, что Женечка выбрала Антона Антоновича своим кумиром, совсем не удивительно.

— Скажите, пожалуйста, а «Провинциалка» вам нравится? — Я решила, что уже достаточно намолчалась, и поэтому встряла в разговор.

— «Провинциалка»? — Он на секунду задумался. — Это, по-моему, пьеса трехлетней давности? Да, неплохо, очень неплохо! Немного, правда, не в его стиле…

— То есть вы хотите сказать, что она отличается от всех остальных его произведений? И от «Последнего лета»?

— Нет. «Последнее лето» — тоже что-то в этом духе. Был тогда у Антона Антоновича такой своеобразный период… А вы, как я понимаю, достаточно серьезно интересуетесь его творчеством?

Леха под столом пихнул меня ногой и жизнерадостно сообщил:

— Интересуется, конечно, но как и многим другим… А вот из того, что она видела в прошлом году, ей больше всего понравился ваш «Часовщик». Она просто сказать стесняется… Правда, Женя?

— Правда, — кротко согласилась я, снова перевоплощаясь в гипсового истукана.