Британский вертолет уже завис неподалеку от площадки, где собрались сотрудники МЧС. Британский офицер пробежал сотню метров и стал подавать знаки пилоту, заводя вертолет на посадку. Пыль, поднятая винтами, мчалась на бывших заложников и десантников вместе с песком и обломками сухой травы. Людям хотелось как можно скорее покинуть эту негостеприимную землю. Шасси мягко коснулось камней. Люк открылся. Дуглас торопливо бросил пару фраз, махнул рукой Лаврову: мол, запускай – и поспешил к одиноко стоявшей Бортоховой. Британцу не слишком улыбалась перспектива заниматься русской, требовавшей у него политического убежища. Когда надо, Дуглас умел быть жестким. Он взял Бортохову за плечи, силой развернул ее к себе и заставил слушать, не перебивая.

– Значит, так. Допустим, я доставлю вас в британское посольство.

Ольга кивнула, надежда загорелась в ее глазах. Британец продолжил:

– Если ФСБ имеет против вас обоснованные претензии, – он вскинул ладонь, не давая Бортоховой возразить, – мне не важно какие, то вас Соединенное Королевство выдаст России без всяких угрызений совести. Вы не Березовский, не Закаев и даже не Литвиненко. Сделает маленький дружественный жест. За вас ведь некому заступиться?

– Я одна, совсем одна… – хныкала Бортохова, – сделайте же что-нибудь.

– Я пытаюсь минимизировать ваши потери. Образумить вас. Если вы все же решите просить политического убежища в Британии, то учтите, и это вам зачтется на родине. Со всеми вытекающими… так что решайте сами.

Дуглас демонстративно отошел в сторону, освобождая Ольге дорогу к вертолету, в который уже садились сотрудники МЧС. Бортохова закрыла лицо руками, ее тело сотрясал плач.

Майор Лавров стоял у невысокого трапа, сброшенного из люка вертолета, и прощался со спасенными им людьми. Пожимал руки, улыбался, кивал, желал счастливой дороги. Мариам Воронцова подошла к нему и благодарно улыбнулась.

– Не знаю, что бы случилось…

– Не надо благодарить, каждый из нас делал свою работу, – примирительно сказал Батяня и пожал тонкую женскую руку.

– Мы сейчас улетаем, – женщина прижимала к себе сына, будто боялась, что он вот-вот исчезнет, – не знаю, может, это и не имеет значения, но… Миша, расскажи, что ты слышал.

Мальчишка не по-детски серьезно глянул на майора ВДВ и принялся рассказывать то, что ему довелось услышать в пещерном городе, когда он прислуживал Абу Джи Зараку и важному иранцу. Комбат слушал внимательно, щурился, не перебивал. Мальчишка замолк.

– Говоришь, главный талиб договорился с ним, что уйдет в Иран?

– Я так понял. Так они говорили.

Лавров спохватился:

– А на каком языке они говорили? Как ты все это понял?

Мариам улыбнулась, погладила сына по голове:

– Я с самого его рождения стараюсь хоть пару часов в день говорить с ним по-арабски. Этот язык для нас, мусульман, то же самое, что для западных европейцев – английский. Кое-чему он научился. Говорит плохо, но понимает все.

Батяня все еще сомневался:

– Почему никто из ваших товарищей по несчастью не сказал мне, что он знает арабский?

– Извините, – замялась Мариам, – но вы, русские, очень настороженно относитесь ко всему, что связано с исламом. Вот мы и не афишировали. Даже на работе у меня никто об этом не знает.

– Дураков везде хватает, – расплылся в улыбке Лавров, – и среди русских, и среди татар.

– Даже не знаю, где их больше. Иногда свои более подозрительны, чем московские.

– Не знаю, помогли вы мне или осложнили жизнь… – задумчиво проговорил комбат.