… Дверь тихо открылась, и кто-то шагнул внутрь. Лунный свет выхватил из темноты окутывающее пришельца серое облако… Джули. Тонкий острый лучик света вспыхнул в ладони, ведя Ласуль сквозь темноту ко мне.

 — Ласуль… — Я рывком сел, покрывала сползли с перебинтованного плеча. Ты не должна быть здесь, не делай этого, я хочу тебя… Я боялся говорить, потому что не знал, какое слово вырвется у меня изо рта первым.

 Она поставила маленький светильник на стол возле кровати и остановилась, глядя мне прямо в глаза. Ее волосы цвета ночи рассыпались по плечам, кожа в луче света янтарно светилась. Она медленно подняла руку к груди и начала расстегивать жемчужины-пуговицы, переливающиеся на воротнике свободной ночной рубашки.

 — Подожди… — сдавленно прошептал я.

 Пальцы ее застыли, взгляд замер.

 — А Харон? — Я отвел взгляд, не вполне уверенный, кого боюсь больше — ее или себя. — Если кто-нибудь узнает…

 Глаза ее вдруг заблестели слезами.

 — Пожалуйста… — сказала Ласуль прерывающимся голосом, — пожалуйста, не заставляй меня просить милостыню. Мне нужен кто-нибудь. Я не хочу оставаться одна этой ночью…

 Я вытянул руку. Ласуль сжала ее, поцеловала, опускаясь на постель. От изумления у меня кружилась голова. Я слегка расслабил сжатый кулак, в котором мой мозг пребывал с самого момента взрыва, разрешая щупальцам коснуться ее мыслей, ее чувств. Ласуль почти умерла сегодня вечером… Но она была жива, настолько жива, что каждый нерв ее тела звенел желанием. Ничего не имело значения: ни сегодня, ни Харон, ни завтра, ни то, кем была она, и даже то, кем был я. Ласуль смертельно хотелось чувствовать любовь, и это все, что она знала. Она хотела, чтобы я любил ее, я и никто другой, ибо она понимала по моему взгляду, как сильно хотел этого я.

 Плохо действующими руками я притянул Ласуль к себе, нашел ее губы и поцеловал вас, чувствуя на щеке легкое прикосновенье ее волос. Почти сразу, не в силах встретить ее взгляд, я откинулся назад, с голодным огнем вместо крови, выжигающим мне вены… не зная, что делать дальше. Почти полжизни я провалялся голый в постели с разными незнакомками; но все, что было между нами, — это деньги. Безымянные, безликие, мы делали то, что вынуждены были делать, без единой эмоции и без надежды. Я никогда не встречал такую женщину, как Ласуль, — красивую, недосягаемую — даже в моих бурных фантазиях. Женщину, которая хотела меня… Которая ожидала того, чего я, возможно, и не знал, как ей дать. И страх от незнания, как стать тем, кем она хотела, чтобы я был, внезапно показался мне самым кошмарным страхом, который когда-либо овладевал мной.

 Но Ласуль взяла мою ладонь так нежно, словно она думала, что я — девственник, и положила ее себе на грудь. Негнущимися пальцами я стал нащупывать — одну за другой — пуговицы ее рубашки, неуклюже и неуверенно заканчивая то, что она начала. Рубашка словно растаяла под неловкими пальцами — точно она вела свою собственную жизнь; шелк превращался в плоть — бархатную, мягкую и податливую. Я содрогнулся от электрического шока, когда Ласуль прижалась ко мне всем телом. Перекатившись, я осторожно лег на нее, чувствуя, как набухший горячий бугорок внизу ее живота касается моего паха, внезапно пронзенного сладкой болью. И дальше стало так легко — после всего, что случилось сегодня вечером… слишком легко.

 Ласуль порывисто прильнула ко мне, полуоткрытый рот дышал мучительным желанием поцелуя. Губы ее, похожие на цветок после дождя, я мог целовать вечно, потеряв себя во влажном теплом прикосновении, наслаждаясь… она всегда хотела, чтобы ее так целовали, целовали долго… бесконечно… хотела впитывать мои поцелуи, как сухая земля впитывает воду.