Я прислонился к стенке, уставясь в пространство и вопрошая себя, как я мог быть так слеп. Поскольку сейчас это было яснее ясного… Дэрик. Тот самый тик — телекинетик, присутствие которого я так ясно ощущал за обедом. Псион. Такой же, как и его сестра.

 Я не помню, как вышел из клуба. И даже не помню, как попал в здание Конгресса, к Элнер, которая, устав и почти потеряв терпение, ждала моего возвращения. Она ни единым словом не обмолвилась о том, что я говорил ей перед уходом. И надеялась, что я тоже не стану продолжать разговор. Никогда. Вместо этого, глядя на мое избитое лицо, она спросила, что случилось. Я не помню, что я ответил, но Элнер больше ни о чем не спрашивала.

 Мы долетели на флайере до поместья Та Мингов. Город еще не успел скрыться из вида, как Элнер уже задремала, оставив меня наедине со мыслями о Дэрике. Дэрик, Дэрик… — стучало в моей голове с того самого момента, когда я понял правду. И как такое могло произойти? Как могло родиться их целых двое — двое псионов, брат и сестра, — родиться в семье, в которой никогда не было ни одного выродка? Как удавалось Дэрику скрывать свой Дар многие годы и ото всех сразу?..

 Но все же я больше думал почему, поскольку это легче было понять. Дэрик затаился, хорошо зная, что случается с выродками. Он видел, как семья относится к Джули и что они сотворили с ее матерью — в отместку за дочь-псиона. Его жизнь должна была стать земным адом, когда стоит один раз поскользнуться, совершить промах — и ты раскрыт, ты теряешь все: положение, власть, авторитет и, может статься, жизнь. Любовь и защиту семьи, поддержку и безопасность — предметы тайного и страстного вожделения всех и каждого. При малейшем подозрении все пойдет прахом. Дэрик останется самим собой, но в глазах остальных он превратится из золотого ребенка в изгоя, недочеловека… выродка.

 И неудивительно, что Дэрик нет-нет да и подцеплял людей на крючок своими телекинетическими легкими пытками, за которыми никто не мог поймать его. Неудивительно, что он щеголял связью с Аргентайн, — намекая, вызывая кого-нибудь заглянуть поглубже, несмотря на то, что сам играл роль обычного человека, превосходя окружающих своей обычностью…

 Мои кишки заворачивались лишь при одной мысли о том, каким же смертельно тяжелым должен быть пресс внутри Дэрика, уродующий все мысли его и поступки. Я был псионом всю жизнь, но счастлив не был. Я не знал этого, а может быть, никогда не хотел знать, поскольку моя жизнь в Старом городе все время висела на краю. И необходимость посмотреть правде в глаза вполне могла быть тем, что и сломало меня в конце концов. Легче и безопаснее было просто найти потайное укрытие в какой-нибудь темной дыре на улицах Старого города, внутри искусственного мира наркотических фантазий, внутри себя. Вынуть голову из песка было нелегко. И в одиночку я никогда бы этого не сделал. Я знал, как подобные секреты выедают внутренности: для страха, одиночества, ненависти выхода нет, и они, загибаясь крючками, впиваются в твою же собственную душу. Неудивительно, что Дэрик нуждался в том, что могла ему дать только Аргентайн…

 Легко было почувствовать жалость к Дэрику. Но гораздо легче — вспомнить, что сотворила его тайна с теми, кто попадался ему на пути. Джули, и Джиро, и Элнер. Даже Аргентайн. Вспомнить, как Дэрик обращался со мной: как с выродком. И тогда жалость, сжимающая мое нутро, оборачивалась отвращением.

 Мне пришлось разбудить Элнер, когда мы приземлились в поместье. Она смутилась, но потом, оглянувшись на меня, чем-то озаботилась. Я попытался, прежде чем Элнер взглянула на меня снова, стереть с лица неприятное выражение неловкости и натянутости.

 — Я сразу же иду в свою комнату, — сказала она дрожащим сильнее обыкновенного голосом. — Я собираюсь спать до тех пор, пока не захочу встать.