Кивнув, я вошел следом за Элнер в дом.

 Ласуль ждала нас на террасе, хотя в воздухе чувствовалась колючая вечерняя прохлада, чего раньше я не замечал. Наши взгляды встретились, мысли переплелись, и вдруг озноба как не бывало. Ласуль, пропуская Элнер вперед и коснувшись ее плеча, что-то тихо сказала.

 Она и меня пропустила, а мысли ее потянулись ко мне, раскрывая в темноте свои объятия и беспомощно ощупывая пространство. Задержавшись на ступенях лестницы, я обернулся и, вместо того чтобы подняться наверх, спустился и пошел за Ласуль в зал.

 Она провела меня в кабинет Элнер и заперла дверь. В прошлый раз я не рассмотрел кабинет как следует. Высокие потолки, вдоль стен — ряды застекленных полок темного дерева, уставленных древними книгами. За все прошедшие века заглядывал ли кто-нибудь в них? В камине горел огонь. От тяжелого густого запаха дыма мой рот наполнился слюной. Мне казалось, что я чувствовал жар пламени даже с порога. Но, возможно, пламя тут было ни при чем.

 — Почему у вас горит камин? — спросил я Ласуль, стараясь переключиться с нее на что-нибудь другое. Но ничего не получалось. — Он вам не нужен.

 Дом хоть и был старый, но по части комфорта он скорее походил на произведение искусства.

 Перед камином вытянулся длинный стол красного дерева — единственная вещь в комнате, которую я запомнил с прошлого раза. Поверхность стола была инкрустирована золотым звездным узором — карта ночного неба. Ласуль оперлась о стол и повернулась ко мне.

 — Нет. Конечно, не нужен, — мягко сказала она. — Но огонь как-то согревает душу.

 Ласуль протянула руки к язычкам пламени. Одета она была в свободную бархатную тунику цвета красного вина. Редкая бахрома туники гладила ее икры и колени. Я подошел ближе. Бережно коснулся ее мозга. Дотронулся до ее плеча. Мягкость и нежность бархата заставили мою руку покрыться гусиной кожей.

 — Ты в порядке? — спросила Ласуль, вдруг теряя уверенность. Она увидела на моей ладони пену, а на лице — кровоподтек и вдруг со страхом подумала, что это дело рук Харона. Она перевела взгляд на изумрудную серьгу, которую я так и не снял.

 — Да. Отлично себя чувствую, — улыбнувшись, ответил я. Треск поленьев и шуршание вихрящихся искр громко отдавались в тишине. — А ты?

 Легкая улыбка заиграла на губах Ласуль, и то, что пряталось за ее глазами, вдруг окатило меня жаркой волной.

 — Как… как Джиро?

 — Утром ему стало гораздо лучше. Дети — в Хрустальном дворце. Харон… потребовал, чтобы мы обедали с семьей.

 — А ты?

 — Я хотела сначала увидеть тебя. Потому что сегодня не вернусь. — Ласуль откинула со лба распущенную прядь черных волос. — Харон хочет, чтобы я проводила с ним больше времени…

 Проводила с ним ночи. Ласуль опустила глаза, догадавшись, что я знаю, что она сейчас думает и чувствует.

 — Я присоединюсь к ним скоро… Я сказала, что заболела.

 Заболела, представив, как Харон дотрагивается до нее.

 — Больна тоской, — сказали мне глаза Ласуль.

 — Ласуль… — я качнул головой, отводя взгляд. Прошлой ночью в темноте мы выжгли наше одиночество. Это не должно повториться. Не может повториться. Никогда. Я не должен разрешать себе. Я потянулся к уху, чтобы расстегнуть серьгу.

 Ласуль подняла руку, останавливая меня. Ее тело — стройное и подтянутое, как у мальчика, и упругое, точно тетива лука, прижалось к краю усеянного звездами стола, напрягаясь, чтобы сдержать порыв. (Я хочу тебя), — говорило тело.