Поначалу я не мог выдержать и пятнадцати минут обычного, внемысленного контакта. Я был голоден — мне мучительно хотелось вернуться в прошлое. Иногда, сидя в комнате, я не шевелился по целым дням. Тупо глядя на молчащие, покрашенные белой краской стены, я хотел, чтобы они превратились в черные. Боль — вот все, что я мог чувствовать. Иногда боль была физической, но по сравнению с той, другой, болью она казалась облегчением. Иногда я не выдерживал. Однажды я позвонил Мике, уже готовый умолять его достать мне то, в чем так нуждался. Но на вызов никто не ответил.

 Но все же я выздоравливал. Разбитое тело поправлялось быстро. Переломанные кости моей защиты срастались куда медленнее. Спустя какое-то время тьма внутри меня начала перетекать в серую тень, сигнализируя о том, что наконец я стал привыкать жить в сумрачной комнате. Потом я даже начал осознавать, как далеко ушел я от себя прежнего, который недели назад впервые ступил на Землю. Я обретал способность смотреть в глаза вспыхивающим за шрамами воспоминаниям достаточно смело, чтобы начать верить, что Страйгер и тот, безымянный, в Старом городе — не одно и то же. Верить, что на этот раз страдание не было случайным или бессмысленным. Сейчас я сделал тяжелый выбор ради благой цели и изменил тем самым свой мир. И на этот раз я выжил не случайно. В этот раз я не был брошен в аду.

 И медленно, болезненно, но я начал понимать, что, даже если Старый город и был моей реальностью целых семнадцать лет, он не превратил мою нынешнюю жизнь в ложь. Не самая хорошая, но и не самая плохая часть жизни. Я перестал быть жертвой. И телепатом тоже. Наркотики, которыми я ослеплял себя, загораживали от правды — вот что было ложью. До тех пор, пока я не захочу жить без Дара, я вынужден буду мириться с тем, что его у меня нет. А смирение требует времени. Но правда оказалась самым горьким лекарством, которое мне когда-либо приходилось глотать. Она поджигала мой рот каждый раз, когда мне приходилось произносить хоть слово.

 И по мере того, как мой голод — день за днем — стихал, я заново открывал для себя мир — тот, который ждал меня снаружи. Я слышал пение птиц, чувствовал запах сырой земли и молодой травы, увидел, наконец, какого цвета небо и цветы. Я попробовал поиграть на губной арфе, которую вместе с последним поцелуем подарила мне Аргентайн. Я наблюдал, как весна вокруг сменяется летом, покрывается зеленым бархатом долина внизу. И я начал радоваться, что живу на белом свете. Я принял этот мир как часть моего наследства, как место, где я имею право любить и куда мне хочется вернуться, но уже по доброй воле. И наконец я понял, какой дар — настоящий дар — я получил от Элнер.

 Боль поутихла, а та, что оставалась, уже не мучила меня так сильно, как прежде. Каменный мешок стал не таким тесным. Может быть, Джули была права: помогая другому, я помог себе, и прошлое отодвинулось чуть дальше.

 И вот однажды я спустился в город. Меня никто не заставлял, я сам захотел услышать человеческий голос — чей-нибудь еще, кроме моего собственного. Я понял, что снова стал если и не гидраном, то человеком, что я снова готов жить как люди, жить по законам людей.

 Я связался с Брэди и заставил его вернуть меня обратно. По дороге он исправил мне глаза. Когда мы прибыли, никто из нас не сказал спасибо, но Брэди посоветовал мне научиться играть в шахматы. Я ответил, что уже пристрастился к игре в кости.

 Университет все еще стоял в порту, заканчивая свою сессию на Памятнике. Меня ждала запись. От Джули. Я засел в своей каюте и просмотрел запись с десяток раз, прежде чем смог выйти и начать жизнь студента.