От нее Джем унаследовал надменную красоту лица. Прямой нос, густые, изысканно выгнутые брови, деликатной формы рот, округлый подбородок, чуть смуглая кожа вкупе с высоким ростом и прекрасной мускулистой фигурой — он был удивительно хорош собой. Взгляд матери вспыхивал гордостью, когда она смотрела на него.

— Ты мой сын, Зизим, но еще ты — избранный. Дитя двух миров. Христианин, мусульманин. Живое воплощение для твоего отца того, что завещал ему Господь, вложив оружие в его руку: терпимость, всегда и во всем. — Голос ее дрожал от волнения. — Это главное, сын мой, помни об этом. Власть имущий должен следить за тем, чтобы сохранялись различия и культур, и религий. Ты — тот, кто способен блюсти это равновесие. Поэтому султан избрал тебя своим наследником, тем, кто будет править царством, прежде всего сохраняя все это во славу его в царстве небесном.

— Но это противоречит нашим обычаям. Баязид должен наследовать отцу, он старший сын.

София, получившая имя Сисек Хатун, горделиво выпятила грудь, и под туникой обрисовались безукоризненные полукружья ее грудей. На лице ее появилась презрительная гримаса, она раздраженно взмахнула украшенной многочисленными золотыми кольцами ручкой.

— Этот мошенник, лентяй, от которого несет опием? Что он в этом понимает? Он похож на свою мать! Баязид знает себе цену, да и потом, он рожден в браке, заключенном по политическим мотивам, и ни на что не годен! Ты захватишь трон и прикажешь казнить Баязида вместе с братом Мустафой. Вот как должно быть!

— Но ведь…

— Сядь и слушай! Я расскажу тебе о христианских заповедях, и не серди меня глупыми вопросами. Ты станешь султаном, сын мой. Так решили твой отец и сам всемогущий Господь.

Тогда ему было десять, но с того самого дня Джем разрывался между двумя мирами. Двумя мирами, в которых, как ему очень скоро стало известно, вера означала и кровь и почести, и власть. Два мира, в которых, как ему стало известно три года назад, мало кто знает, что такое истинное сострадание.

Его мать ошиблась. Он не был избранником Господа. Как и не был избранником Аллаха, хотя в это верил его отец.

Сегодня он был колышком, вбитым посреди пустыни, чью тень оспаривают друг у друга скорпионы.

Он снова закрыл глаза. Постарался возродить в памяти картины, о которых напоминали стонущие звуки ребаба. Волна дрожи пробежала по его телу, густо поросшему черными волосами. Дрожи, пропитавшей его тайную тоску.

Он мысленно нарисовал треугольник древнего Константинополя, с юга ограниченного Мраморным морем, с севера — узким заливом Золотого Рога, а с востока на запад тянулась стена с семью сотнями сторожевых башен, которые защищали белые дома и дворцы, занимавшие площадь более трех сотен гектаров. Еще он представил многочисленные мощные ворота, которые каждый день проглатывали торговцев, приехавших изо всех уголков Европы и Азии на запряженных лошадьми и ослами повозках. Он видел их перед собой. Он слышал, как они отвечают стражникам, поставленным охранять входы в город, в то время как дети в лохмотьях взбираются на повозки, чтобы украсть горсть фиников. Паломники с опущенными на лица капюшонами проходят мимо, задевая одеждой колеса. Другие, в тюрбанах, воры днем и убийцы по ночам, срезают кошельки у прохожих. В толкотне этого никто не замечает.

Все вокруг находится в движении, и вибрации от этого множества людей и животных доходят до самого сердца города с узкими, покрытыми красной пылью улочками.

Запах мускуса смешивался с запахами нечистого тела и пота, оливкового масла в глиняных кувшинах, перезревших фруктов, которые воруют обезьяны, спеша вернуться с добычей на плечо хозяина.

Мысленно он, послушный Зизим, отправился на рынок, привлеченный, как в детстве, ароматом и видом пряностей. Он различал даже оттенки запахов: перец, от бежевого и разных оттенков охры до черного как ночь; паприка с гор Анатолии, куркума, ваниль, а чуть дальше, в сундучках, которые охранялись, как сокровища, несравненные рыльца шафрана.