От него исходил запах гнили и испражнений.

— Хватит! Меня раздражает такое раболепие! — пророкотал Ги де Бланшфор. Он повидал таких людей немало, так просто его не проведешь…

Мужчина сложил руки в молитвенном жесте и стал пятиться, не переставая кланяться приору.

— Кто ты такой? Что тебе нужно?

Его зовут Хуссейн-бей, он грек-вероотступник. По его словам, он послан султаном Баязидом, — ответил вместо грека Шарль Альмань, чьи женственные черты могли ввести в заблуждение того, кто не знал его близко, — в отваге в бою ему не было равных.

— Все так и есть, как он сказал, господин. Благословен будь за свою доброту…

Дрожащими руками грек порылся в складках своей туники, вынул небольшой сложенный лист бумаги и стал размахивать им, как трофеем.

— У меня есть письмо, господин! Письмо для принца от его брата, да защитит его всемогущий Аллах!

— Давай сюда, я ему передам, — твердо произнес Ги де Бланшфор, протягивая руку.

Грек моментально спрятал письмо в складках одежды и возобновил свои стенания:

— Во имя всемогущего Бога христиан, господин, я бы с радостью отдал, но я пообещал исполнить поручение! С риском для жизни, если понадобится. «Хуссейн, — сказал мне мой господин, — и да защитит тебя всемогущий Аллах! Ты должен передать его в руки принцу!»

Ги де Бланшфор, которому надоело препираться, с угрожающим видом шагнул к нему. Грек съежился и снова отвесил ему раболепный поклон.

— Благословен будь; великий приор, за твою бесконечную доброту… А-а-а! — заорал он, поднося руку к уху, за которое тянул его вверх Ги де Бланшфор, сразу добавив пройдохе несколько дюймов роста.

— Ну, к кому будешь взывать на этот раз — к мусульманскому богу или к христианскому?

— К какому ты скажешь, великий приор, к какому скажешь! Ай-ай-ай!

Он принялся хлопать снова и снова по терзавшей его ухо руке. Шарль расхохотался. Отсмеявшись, он подошел к греку и нашел в складках его платья письмо, хотя тот извивался, пытаясь ему помешать.

— Да угомонись уже, проклятый червь, или я расчленю тебя, чтобы проверить, отрастут ли твои конечности снова, как это свойственно тебе подобным!

— Сжалься! Сжалься надо мной, господин! Я умру, если ты отнимешь у меня письмо!

— Если станешь упираться, точно умрешь, — пригрозил ему на этот раз уже Шарль Альмань, приставляя к горлу грека свой кинжал.

Хуссейн-бей замер.

— Не убивай меня, мой господин, у меня на шее двенадцать детей! — взмолился он, вытягивая шею.

— Да здесь настоящая пещера Али-Бабы! — воскликнул командор Шарль, поднимая край туники грека. Кроме письма там оказался изогнутый кинжал в перламутровых, богато украшенных драгоценными камнями ножнах.

— Пощады, пощады! — взмолился грек. — Я всего лишь посланник! Мой господин, султан, прикажет посадить меня на кол!

— Ну и на здоровье! — отозвался Шарль Альмань, убирая от шеи грека свое оружие.

Ги де Бланшфор разжал пальцы. Утратив то, чем он так дорожил, Хуссейн-бей потер ухо и зло посмотрел на Шарля, который как раз разворачивал письмо.

— Оно написано не по-турецки и не по-гречески, — отметил он.

— Даже не говоря на этих языках, он умел различать написанное на них.

— Я ничего не знаю, клянусь, ничего! — Под инквизиторским взглядом Ги де Бланшфора Хуссейн-бей распростерся на полу, закрыв уши руками.

— Где ты научился так хорошо говорить по-французски? — спросил у него Шарль Альмань.