Одежда шевалье была очень грязной, однако Ги де Бланшфор похлопал его по спине и отдернул руку, услышав стон. Зная, как стойко его товарищ переносит боль, он всерьез обеспокоился, тем более что только теперь заметил пятна свежей крови на камзоле — на рукаве и на груди.

— Боже мой! Ты ранен!

Вместо ответа Филибер направился к письменному столу, на котором увидел бутылку. Он поднес ее к губам и залпом осушил наполовину. Ги де Бланшфор нахмурился, но ничего не сказал. Филибер де Монтуазон поставил бутылку на место и вытер рот рукавом.

— Прости, — сказал он, падая на кресло, с которого только что встал Ги де Бланшфор, — зато теперь мне будет намного легче рассказывать.

Ги де Бланшфор подошел к нему, явно встревоженный.

— Покажи мне руку.

— Ничего серьезного, просто рана открылась, когда я зацепился за ветку.

Ги не оставил ему выбора — взял со стола стилет и разрезал ткань.

— Рана гноится, и надо отнестись к этому серьезно, — сказал он тотчас же.

— Я так и думал, — поморщился Филибер.

— Нужно почистить рану и прижечь ее каленым железом. Я отведу тебя в лазарет.

Филибер удержал его здоровой рукой.

— Не сейчас, Ги. Я из последних сил держался в седле, скакал день и ночь не для того, чтобы по приезде упасть на кровать в лазарете.

— Любое дело может подождать.

— Даже исповедь друга, который нарушил клятву?

Ги де Бланшфор нервно сглотнул. Выходит, в своих подозрениях он не ошибся. Он сдержался, и вместо того, что просилось на язык, сказал:

— Даже исповедь.

Филибер де Монтуазон горько усмехнулся.

— Я преклоняюсь перед величием твоей души. И все-таки тебе придется меня выслушать. Так нужно. Садись. У меня накопилось много новостей, и если ты прикажешь принести мне сыра и вина, разговор будет долгим.

Ги де Бланшфор подошел к двери и, распахнув ее настежь, позвал послушника. Отдав распоряжение, он закрыл дверь, зная, что этот разговор должен остаться между ними. Он поставил табурет к письменному столу так, чтобы видеть лицо Филибера, который только что снова смочил горло, причем основательно — он опустошил бутылку.

— Первое, что ты должен знать, — сказал он, прищелкнув языком и пытаясь усесться поудобнее на лишенном спинки курульном кресле, — это то, что я не исполнил твоего поручения. Жак де Сассенаж не хочет отдавать в наше распоряжение свой замок, и если я не ошибаюсь в датах…

— Сегодня двадцать шестое…

— Именно так, двадцать шестое, — он усмехнулся. — Значит, сегодня мессир де Сассенаж ведет к алтарю мать моего сына, — сказал он.

Ги де Бланшфор вздрогнул. Заметив это, Филибер де Монтуазон хохотнул. Теперь от него несло не только потом, торфом и кровью, но и спиртным.

— Ты не ослышался, Ги, но, уверяю тебя, это случилось давно, еще до пострига. Однако это ничего не меняет. Я в смятении. И правда состоит в том, что отныне я не достоин твоего доверия.

— Ты нас предал?

Филибер де Монтуазон задумчиво покачал головой. Была ли тому причиной усталость, выпитое вино или потеря крови, но внезапно силы покинули его. Он уже ни в чем не был уверен… Филибер провел рукой по лбу.

— Отвечай, Филибер! — резко произнес Ги де Бланшфор.

Этот голос заставил Филибера вздрогнуть. И взять себя в руки. Он посмотрел приору в глаза.

— В определенной степени — да. Я влюбился.

Ги де Бланшфор вздохнул с облегчением. Он-то думал, что Филибер заключил соглашение с врагами принца.

— Ты не первый, кого постигло такое несчастье. И ты с этим справишься.

Челюсти Филибера сжались.