Монах вырвал руку.

— Несчастный! Смерть будет наградой за твою доброту!

И он засучил рукав. На свет явилась рука, пораженная проказой, но он тут же опустил рукав. Джем не шевельнулся. Наоборот, он придвинулся к прокаженному, чтобы окружающие их не слышали.

— Тебе будет непросто найти в городе лепрозорий, хочешь, я тебя отведу?

— Я знаю, где это. Я ищу нечто иное.

— Если так, позволь тебе помочь. В толпе ты подвергнешь опасности жизни других людей.

— Значит, за свою жизнь ты не боишься?

— Мои дни уже сочтены. Скажи, что ты ищешь.

— Алеппское мыло.

— Зачем оно тебе? — удивился Джем, ведя монаха по лабиринту переулков.

— Очень давно мне в руки попал пергамент, приписывающий этому мылу удивительные свойства. Я хочу испробовать его на своих язвах.

Джем заплатил торговцу за мыло и проводил прокаженного к воротам лепрозория. Запах его гниющей плоти преследовал принца еще много дней — знакомый, такой же, как в детстве. Утром следующего дня он проснулся и посмотрел на свою руку — ухоженную, без единого волоска, нежную. Посмотрел из любопытства, чтобы узнать, проснется ли в нем столько раз испытанный ужас. Но кожа была абсолютно чистой. И страха не было. Джем его приручил!

Вчера, когда зазвонили все колокола, он и без Ги де Бланшфора понял, что король Франции скончался.

— В своем завещании он назначит Анну де Боже регентшей при брате, Карле VIII, пока тот не достигнет возраста, когда сможет править самостоятельно. Но Валуа, милейший Джем, Валуа жаждут власти, поэтому подталкивают Шарлотту Савойскую, мать дофина, к тому, чтобы она заявила права на регентство. И королевский указ 1407 года предусматривает такую возможность. Все это, как вы понимаете, сильно усложняет и тормозит наше дело, потому что пока неясно, с кем нам вести переговоры. Джем воздержался от замечаний.

— И еще. Хуссейн-бея, посланника вашего брата, нашли мертвым в одном переулке.

— Наверное, его хотели ограбить.

— Скорее всего, — согласился великий приор. Он с трудом ворочал опухшим языком, истерзанным щипцами зубодера.

Оба сделали по глотку чая.

— Я пришлю к вам Филибера де Монтуазона. Он будет охранять вас.

— Мне хватает моей личной охраны. — Лицо Джема напряглось. Он понял, что все сегодняшние речи великого приора Оверни были не более чем очередным хитрым ходом, направленным на то, чтобы навязать ему это новое ограничение.

— Слухи, ваше величество. Опасность уже у наших дверей. Мне доложили, что Хуссейн-бея видели с каким-то турком в тот роковой вечер.

— Вы меня в чем-то подозреваете, великий приор?

— Нет, что вы, но можно ли быть уверенным в преданности ваших янычар? Быть может, его убили, чтобы он не сказал лишнего. Чтобы под пытками не смог назвать нам имя человека, которого ваш брат послал убить вас.

— В случае чего я сам справлюсь со своими врагами.

— И все-таки я настаиваю. Филибер де Монтуазон умеет быть незаметным. Вы привыкнете к его постоянному присутствию, и, пока мы не выясним все подробности этого дела, не покидайте ваших покоев.