|
В ушах его звучал нежный голос, напевавший песню, скорее всего, старинную. Он позволил было мелодии убаюкать себя, когда вдруг осознал, что извивается на пыльном паркете, словно змея, и ноги его как будто срослись. Он закрыл руками уши, смежил веки. Сердце билось так, словно хотело выпрыгнуть из груди. Когда же он снова открыл глаза, то понял, что лежит на стеганом одеяле, в своей постели, и солнечный луч падает ему на лоб. Он приподнялся и убедился в том, что ноги у него те самые, что носили его с детства, и он может свободно ими шевелить. Он засмеялся было над собственной глупостью, но острая боль снова свалила его на подушки. Мигрень стала еще более мучительной.
Усевшись на место рядом с возницей, Альгонда снова запела, и на этот раз Матье, позабыв о плохом настроении, стал писклявым голоском ей подпевать. Мельник помог юноше погрузить на повозку мешки с мукой, а девушка тем временем качала на коленях младшенького, за что жена мельника и мать многочисленного потомства, которая как раз была занята чисткой овощей, была ей очень признательна. Альгонде очень нравилось бывать в уютном доме этой супружеской четы, и она нередко, пользуясь случаем, заходила к ним в гости, а благодаря ремеслу Жана, отца Матье, повод для этого появлялся часто. По дороге в замок Матье и Альгонда, которым можно было не торопиться, обычно заезжали в деревню, чтобы побродить босиком по мелководью под мостом — в этом месте Фюрок был самым спокойным. Там они встречались со сверстниками, устроившими себе короткий отдых после тяжелой работы, спеша воспользоваться летним теплом. Волов Мятье по привычке привязал к колышку у дороги, чтобы они могли попастись. Он не сомневался, что никто не тронет груз — все знали, что это собственность сеньора. Матье и Альгонда спустились по тропинке к реке. На берегу они сняли обувь и беззаботно присоединились к группе парней и девушек, с громким смехом обливавших друг друга водой. К воротам замка Матье и Альгонда подъехали спустя два часа. По пути о серьезных вещах они не говорили, довольствуясь шутками и обычной болтовней, и расстались у двери в донжон — оба во влажной после игр у реки одежде и оба грустные от того, что пришло время вернуться к работе. Альгонда, которая вскоре должна была предстать перед бароном, решила подняться в их с Жерсандой комнату и привести себя в порядок. На лестнице, несколькими пролетами выше, она услышала сердитый голос матери. — Тебе следовало мне сказать! — Но я не подумала… — Разве тебя просят думать? Достаточно делать то, что велено! — громыхнула Жерсанда. Девушка, с которой она говорила, разрыдалась как раз в тот момент, когда Альгонда поравнялась с ними. — А, и ты явилась! — ворчливо бросила ей мать и добавила, обращаясь к юной служанке: — Хватит рыдать! Что сделано, того не воротишь. Я найду способ все уладить. Но на будущее… Жерсанда погрозила пухлым пальцем у бедняжки перед лицом, которая, хлюпая носом, закивала. Достаточно было управительнице указать все тем же пальцем на лестницу, как служанка скрылась из виду. — Идем! — приказала Жерсанда дочери. Она стала торопливо подниматься по ступенькам, рассказывая на ходу: — Я поручила этой гусыне собрать посуду со стола барона. Пробило девять, и она уже собралась уходить, когда услышала его крик. И как ты думаешь, она пошла посмотреть, не случилось ли чего, или прибежала ко мне? Ни то ни другое! Она немного постояла у двери в его спальню, но поскольку там было тихо, убралась восвояси. — Но ведь ничего не происходило! — заметила Альгонда — она все еще не могла понять причину беспокойства матери. Барон, по ее мнению, был еще вполне в состоянии само себе позаботиться. Жерсанда резко остановилась и, живо обернувшись, посмотрела на дочь сверху вниз, благо находилась на несколько ступенек выше. |
