— А что такое свадьба, мадам? — спросила Жанна.

Что толку жалеть о пролитом молоке?..

Преподобная мать обернулась к женщине-ребенку, которая улыбалась ей, устроившись в своем, любимом кресле, в комнате, из которой она никогда не выходила. В свои тридцать пять она выглядела пятнадцатилетней — настолько была миниатюрна. Вылитая Филиппина… Не дождавшись от аббатисы ответа, Жанна забыла о своем вопросе и протянула ей свои пяльцы:

— Посмотрите, я почти не вышла за край рисунка.

У аббатисы упало сердце: роза, которую хотела вышить Жанна, представляла собой пятно из неряшливых завитков — букет терновника, который больше никогда не зацветет.

Глава 11

В карете, покачивающейся в такт медленному шагу лошадей. Филиппина рассказывала Сидонии о своем разговоре с Лораном де Бомоном и Филибером де Монтуазоноив саду, о дуэли, о понесенном наказании, о затворничестве в келье, о том, как ее тошнило у изголовья раненых, об отказе аббатисы попрощаться, о добром отношении сестры Альбранты. О том, какое облегчение испытала, покинув аббатство, и об ощущении, что она все-таки оставила там часть своей души.

— Взрослея, мы всегда теряем часть себя, — сказала Сидония и добавила более жизнерадостным тоном, лукаво прищурившись: — И когда проходит время, мы понимаем, что та часть была не лучшей. Поэтому постарайся поскорее забыть свои горести, тем более что эти двое скоро поправятся и снова будут искать повода подраться — не из-за тебя, так из-за другой.

— То же самое мне говорила сестра Альбранта! — воскликнула Филиппина. — Неужели мужчины не знают другого способа влюбить в себя женщину?

Гортанный смех Сидонии пролился водопадом, ясным и щедрым:

— У них в запасе их множество, можешь мне поверить. В том что касается всяческих козней и любви, фантазия их никогда не подводит. Видишь ли, дорогая Филиппина…

— Елена, — поправила ее девушка. — Отныне меня следует звать Еленой в память о матери, которая с последним вздохом дала мне другое имя.

— Елена… Это имя достойно твоей красоты и совершенств. А знаешь ли ты, что в истории уже была Елена, гречанка, и красота ее приносила несчастья тем, кто ее окружал?

— Я не знала… Но если так…

— Ничего не меняй, — успокоила девушку Сидония, накрыв украшенной кольцами рукой ее руку. В голосе ее появилась хрипотца, а взгляд погрустнел, когда она добавила: — Я искренне любила твою мать. Она всегда была со мной ласковой, всегда меня понимала. Никогда не закрывала передо мной дверь своего дома, не отказывала в помощи, подставляла плечо. Она обладала драгоценным даром — умела читать в людских сердцах. И не обращала внимания на сплетни.

— А вы давали для них повод? — спросила Филиппина. Девушка решила, что имеет право задать этот вопрос, раз уж Сидония сама завела разговор в столь доверительном тоне.

— Без сомнения, — ответила кузина, пожимая плечами. — Я была твоей ровесницей, когда меня швырнули на ложе моего супруга. Он был уродливым, толстым, от него воняло потом и скверным вином. Я ничего не знала о браке. Я смирилась, как многие до меня, но сочла, что могу распоряжаться собой, как мне вздумается. И это была моя ошибка. Мой супруг оказался весьма сговорчивым, но только потому, что был порочен до мозга костей. Он возбуждался, когда видел меня в объятиях другого…

Сидония замолчала — щеки Филиппины окрасил румянец стыда.

— Прости меня, — растроганно сказала она. — Ты ведь еще столького не знаешь… Аббатиса приказала бы меня выпороть, узнай, какие речи я веду перед тобой. И все же тебе следует кое-что узнать, потому что я не хочу, чтобы ты страдала, как я в свое время.