Залетевший в окно кареты порыв ветра, напоенный запахами леса, взволновал Филиппине кровь. Жажда жизни просыпалась в ней. Она узнала деревеньку Сен-Лоран-ан-Руайан, через которую они проезжали, и не смогла отказать себе в удовольствии выглянуть в окно, чтобы как следует рассмотреть ее жителей, не обращавших никакого внимания на грохочущую по пересохшей дороге карету в облаке пыли и сопровождающих ее охранников.

Вернуться на диванчик ее заставил приступ сильного кашля. Сидония открыла глаза. Когда она увидела перед собой кашляющую, чихающую, с растрепанными волосами, красными глазами и будто слегка обожженными щеками девушку, она не смогла сдержать удивленного восклицания.

Филиппина долго не могла отдышаться, потом стала вытирать лицо хлопчатобумажным платком, который ей дала Сидония. Как раз в эту минуту они проезжали мимо высоких башен караульного помещения.

Так Филиппина, она же Елена, вернулась к себе домой. Прежде чем она смогла привести в порядок свою одежду и прическу, дверь кареты распахнулась, и сидящим в ней открылся вид на роскошный замок в форме восьмиугольника. Сестра Филиппины, резвая девчушка по имени Клодин, вскочила на подножку, сгорая от желания поскорее увидеть ту, кого привыкла считать своей матерью. Увидев же, что Сидония утешает какую-то рыдающую замарашку, девочка испытала прилив вполне оправданной ревности:

— Мамочка, что вы себе думаете? От этой грязнули к вам переползут блохи, если вы не будете держаться от нее подальше!

— Эта грязнуля — ваша сестра, — отозвалась Сидония смеясь. — И если вы сейчас же не извинитесь, то получите не только блох, но и шлепок по попе?

Пару секунд девочка молча рассматривала юную незнакомку с густо припорошенным пылью лицом и волосами и, подталкиваемая скорее угрозой, чем уважением, наконец решилась:

— Сестра так сестра, как скажешь, мамочка, но если ты велишь мне ее поцеловать, я подожду, пока она умоется.

Слыша такие речи, Филиппина, которая только теперь смогла перевести дух, за рукав втянула девочку в карету, уложила на диванчик и, несмотря на энергичные протесты, щекотала до тех пор, пока та, извиваясь от смеха, не попросила пощады. Но стоило Филиппине ее отпустить, как в следующее же мгновение Клолин набросилась на нее, горя жаждой мести. Глазам подошедшем к карете кормилицы предстала умилительная сцена: сестры тискают и щекочут друг друга, и их хохоту вторит смех госпожи Сидонии, сира Дюма, охранников и возницы.

— Клодин, как вы себя ведете! — возмутилась Мари, кормилица юной мадемуазель де Сассенаж.

— Пускай как следует познакомятся, — сказала Сидония, выбираясь из кареты.

— И все же… В ее возрасте…

Ей ведь всего семь, Мapи…

— Я говорю не о мадемуазель Клодини, мадам…

Сидония расхохоталась еще громче. Увидев в лечебнице поблекшую Филиппину, она испугалась, что природная веселость не скоро к ней вернется. Но разве объяснишь кормилице, что эта детская возня отогревает девушке душу, а ей, Сидонии, наплевать на соблюдение приличий, как, впрочем, почти всегда?

— Добро пожаловать! — поприветствовала хозяйку Марта.

При виде горничной к Сидонии вернулась серьезность.

— Мои приказы исполнены?

— Я лично за этим проследила, — кивнула Марта.

— Я могу быть свободен? — спросил у госпожи сир Дюма, который отпустил своих людей, как только они въехали во двор замка. Поводья своей лошади он только что передал конюху.

Сидония кивнула. Она отпустила и кучера, видя, что Клодин, нарезвившись от души и растрепанная донельзя, выскочила из кареты, преследуемая по пятам Филиппиной, глаза которой сияли от счастья.

В ответ на негодующее восклицание Мари серебристый голосок девочки пропел:

— Вот посмотрите, мамочка, такая сестра не придется по вкусу мсье кюре!

Высказав столь глубокомысленное замечание, Клодин согласилась последовать за кормилицей, без конца повторяющей, что своим поведением воспитанница сведет ее с ума и, без сомнения, пожалеет об этом.