— Ляг поближе к теплому источнику. Скоро согреешься.

Альгонда подчинилась. Несколько минут она лежала и прислушивалась к свисту у себя в легких, которые, испытав многократное воздействие то воздуха, то воды, уже не знали, как им работать. Зубы ее стучали, по телу то и дело пробегала дрожь. Опершись локтем о плоский камень, Мелюзина внимательно наблюдала за ней, и было очевидно, что она чувствует себя виноватой в недомогании девушки. Убедившись, что той стало лучше, фея вздохнула с облегчением. Альгонда повернула голову и посмотрела на Мелюзину. Окружавший их пар делал лицо феи еще более отталкивающим. Взгляды их встретились. Фея смотрела на девушку с бесконечной нежностью. Альгонду это тронуло, но всего на мгновение, потому что в следующее она вспомнила устремленный на нее похотливый взгляд барона и почувствовала себя так, словно только что получила пощечину.

В ужасе, заполнившем душу, тонуть было страшнее, чем в водах Фюрона.

— Я не хочу, я не могу, — сказала она просто.

Мелюзина нахмурилась. Она понимала, что должна воспользоваться ее слабостью, чтобы убедить девушку в том, что та должна ей довериться… Найти нужные слова… Не оставить ей времени подумать…

— Многие вещи кажутся нам непреодолимыми, — прошептала она безжизненным голосом. — Только полюбив мужчину, я поняла, как наша мать любила отца. Нельзя было насмехаться над ее чувствами, над тем, что она простила его. Мы-то простить не смогли. Думаешь, мы поступили эгоистично? И это правда, но тогда мы этого не понимали. На Авалоне нас не научили обуздывать присущие человеку гнев, злопамятность, мстительность. Мы получили их в наследство в полной мере, но оказались к этому не готовы. Ты не можешь представить, Альгонда, как я злилась на мать за то, что она так нас наказала, но, встретив Раймондена, я ее простила. Рядом с ним я поняла, какой именно урок она хотела нам преподать. Я поняла как она страдала и как была счастлива в прошлом, и я решила освободить отца, но он уже умер. Я нашла одну кельтскую жрицу и умоляла ее все объяснить Презине. Рассказать, что я искренне раскаиваюсь и сожалею о содеянном. Вот тогда-то я и узнала о пророчестве. Мать же моя исчезла. Никто на Авалоне не знал, где она. Все, что смогла сделать жрица, — это передать мое послание по цепочке в надежде, что когда-нибудь оно достигнет ушей моей матери. И я ждала, надеялась, что она рано или поздно узнает, и уповала на то, что любовь моего супруга ко мне сильна и он никогда не поступит со мной так, как поступил мой отец с моей матерью. Я подарила Раймондену восемь детей, построила несколько замков, в том числе Лузиньян и Сассенаж, и жадно ловила новости в надежде, что услышу что-нибудь о матери. Увы! Что случилось потом, ты знаешь. Раймонден потерял голову от отчаяния, услышав, что один из наших сыновей поджег аббатство Майезе, в котором жил его родной брат. Он смотрел на меня, обезумев от горя и непонимания, он обвинил меня в том, что я испортила его род. Я поняла, что он видит во мне чудовище, — так же, как отец видел его в матери, а ведь она так сильно его любила! И я стала жить в водах Фюрона. Прошли века. Узнав о смерти Мелиоры, я осознала, что у каждой из нас есть ахиллесова пята, но так и не смогла узнать, что представляет собой моя собственная. Ее потомки вырождались, так же как и мои. И я решила, что предсказательница ошиблась. Я уже почти отчаялась, когда вдруг нашла тебя в Фюроне.

— Зачем вы мне все это рассказываете? — спросила Альгонда, взволнованная этой красноречивой исповедью.

— Потому что ты нужна мне, Альгонда. Твоя жертва — это мое освобождение.