— Вы сами это прекрасно знаете. Вы и Филибер де Монтуазон! Вы были его любовницей!

— Да, — огорошила его своим ответом Сидония, на губах у которой появилась легкая улыбка.

Теперь все стало ясно.

Он замер пораженный.

— Вы признаете это? — пробормотал он.

— Зачем делать тайну из истории, которая принадлежит прошлому? Вы слышали, что он сказал утром: он сгорает от любви к другой женщине — вашей дочери.

Она обняла его за шею и заглянула ему в глаза.

— Я люблю вас, Жак. Неужели вы можете сомневаться в моих чувствах настолько, что так терзаетесь?

— У него живой взгляд, правильные черты лица, широкие плечи… В общем, он хорош собой и полон сил, чего обо мне уже не скажешь.

— И готов с рассветом сорваться в путь, как все ему подобные. Сколько выпало на мою долю этих утренних минут, когда руки хватают пустоту? Слава и власть — вот чего хотят такие, как он. И превыше всего они ценят свободу. Я уверена, Монтуазон именно из этой породы. Даже если сегодня он заявляет, что готов снять с себя взятые обязательства, чтобы жениться на Елене, он оставит ее увядать в стенах замка, а сам снова уедет на край света. Что до меня, то, поверьте, ваши морщины мне милее!

Он крепко обнял ее. Почти успокоенный.

— Они невыгодно оттеняют вашу красоту, душечка. И я спрашиваю себя, что вы могли во мне найти…

— Все то, чего нет в других и что они никогда мне не дадут, за исключением сына. Ангеррану сейчас столько, сколько было Монтуазону, когда я от него забеременела.

Жак отстранился. От волнения у него кровь прилила к лицу.

— Я решила, что будет правильнее не говорить ему, что у него есть сын, — боялась, что он может принудить меня к браку, — добавила она с лукавой улыбкой. — Видите ли, друг мой, я уже тогда мечтала о другом. О вас, мой дурачок…

Он порывисто ее обнял. И страстно поцеловал. Он сгорал от нетерпения пометить в очередной раз свою территорию, словно самец, которому соперник бросил вызов.

— Я не смогу жить без вас, — сказал он, прерывисто дыша.

— А я — без вас. Не будем больше об этом говорить, хорошо?

— Я не отдам за него Елену, — мстительно добавил барон.

— И будете правы — она его не хочет.

— И я не позволю этому заносчивому турецкому принцу помыкать нашими слугами. Да и местные жители были бы в ужасе, если бы тут поселилось целое полчище воинов. Пускай даже госпитальеров.

— Совершенно с вами согласна.

Они утонули в глазах друг друга.

В дверь постучали. Они с сожалением разомкнули объятия.

Вошла Марта с подносом, на котором стояли кувшин и кубок.

— Ваше ячменное пиво, мессир, — объявила она, ставя поднос на стол, чтобы, как обычно в этот час, налить ему полный кубок.

— Спасибо, милая Марта, — сказала Сидония.

Барон стоял к горничной спиной, потому та воспользовалась моментом и ответила своей госпоже злым, многообещающим взглядом. Ночь демонических удовольствий ничего не изменила: Марта все еще пылала гневом, вспоминая о дне приезда в Сассенаж. При первой же возможности она отомстит…

Сидония сглотнула. Опять придется сделать вид, что ничего не произошло. Но разве не вошло это у нее в привычку за то время, что Марта живет с ней рядом? Она взяла себя в руки.

— Ты видела Елену? — спросила она.

— Нет, моя госпожа, но Альгонда поднялась к ней почти час назад с завтраком, поэтому скоро она спустится.

— А шевалье?

— Ушел к своим людям. Я пообещала, что пришлю к нему слугу сообщить, когда мадемуазель сможет его принять.