— Так и было, госпожа Сидония, вас не обманули. Но наш всемогущий Господь рассудил, что я еще могу ему послужить и на земле. И вот я, чудесным образом исцеленный, перед вами.

— И что же привело вас сюда? — вступил в разговор барон.

Тон его был холоднее, чем приличествовало гостеприимному хозяину, принявшему у себя путешествующего госпитальера.

Филибер де Монтуазон для себя объяснил внезапную враждебность хозяина дома тем фактом, что, впечатленный сияющей и неподвластной времени красотой Сидонии, он слишком долго держал в руке ее ручку, протянутую при обмене приветствиями. Он тотчас же взял себя в руки. Вызвать в бароне ревность означало сделать его своим врагом. А ему для претворения в жизнь своих планов нужно было согласие обоих.

— Мне было дано поручение чрезвычайной важности и секретности, — сказал он, покосившись на уродливую горничную Сидонии, сидевшую у прялки.

Она только что подняла голову и бросила недобрый взгляд в его сторону.

Он невольно вздрогнул, когда увидел, что она протягивает к нему руку и сжимает в кулак когтистые пальцы. Он сразу же узнал когти ведьмы и понял: это безмолвная угроза. Поэтому он поторопился добавить:

— Поручение дано мне великим приором Оверии, и не сочтите меня невежливым, но я не могу говорить о нем в присутствии вашей служанки…

— Я вас оставлю, — с удовлетворенной усмешкой сказала Марта.

Она вышла, но Филибер де Монтуазон не почувствовал облегчения. В памяти сохранилось неприятное впечатление, которое производила на него эта горничная, когда он в былые времена навещал Сидонию. Поэтому, обнаружив, что она наделена демонической силой, он ничуть не удивился.

— Присядьте, шевалье, — предложила Сидония, которая ничего не заметила.

Взгляд барона оставался испытующим. Филибер де Монтуазон моментально понял, что возбудил в нем подозрения, на мгновение предавшись воспоминаниям о плотских утехах. Что-что, а бывших любовников своей возлюбленной любой мужчина определит безошибочно. Поэтому он поторопился задать мыслям барона новое направление.

— Прежде всего, барон, прошу вас, скажите, как чувствует себя ваша дочь, мадемуазель Филиппина. Когда я пришел в себя, мне сообщили, что наша дуэль стала для нее источником страданий. Письмо, которое она для меня столь любезно оставила, потрясло меня до глубины души. Я не успокоюсь, пока не вымолю у нее прощения.

Жак де Сассенаж нахмурил брови.

— И в чем же вы перед ней провинились?

— Вам это известно лучше, чем кому бы то ни было, барон, — со вздохом отвечал Филибер де Монтуазон. — Вы собираетесь жениться на женщине, которую любите. Ревность подобна занозе. Я хотел вынуть эту занозу.

— Острием своего меча? — Сидония звонко рассмеялась.

— Увы! — признал Филибер де Монтуазон, притворяясь расстроенным. — В свое оправдание могу сказать, что битвы на востоке закалили мой меч и мой характер. Но сейчас речь не об этом. Я люблю вашу дочь, барон, люблю всей душой.

Жак смягчился.

— И вы свидетельствуете, что она не виновата в том, что дуэль состоялась?

Филибер де Монтуазон расправил плечи.

— Даже подумать об этом означало бы оскорбить мадемуазель де Сассенаж!

— Вы сами ей скажете, что она ни в чем не виновата, когда она проснется, — предложила Сидония. — Вы ведь наш гость, не так ли, Жак?

— Разумеется, — подтвердил барон, но было очевидно, что на самом деле этому гостю он не рад. Однако о второй цели визита госпитальера он завел разговор сам: — Что же нужно от нас Ги де Бланшфору, о чем нельзя говорить при служанке?

— Гостеприимство, мессир, но особого рода.