– Ну хорошо, – спросила Машка, надеясь уйти от этой скользкой темы. – А какие-то фрукты здесь растут, ягоды?

– Ягоды так называемого ночного сбора растут здесь довольно хорошо, – сказал энтомолог. – Но, как вы понимаете, возможен только ночной сбор. Дневной опасен.

– А что, днем сильнее радиация? – доверчиво спросила Машка. – Они бывают как бы облучены?

– Ну, это не совсем так, – уклончиво отвечал хозяин. – Мы не можем, знаете, как эти: радиация, не радиация… Что, собственно, они замеряют? Какой, собственно, полураспад? Если стронций, то это уже совершенно другое дело. А если рубидий, то я вообще не стал бы, так сказать… но вы понимаете, мы не можем в это вдаваться. Есть некоторые люди, которые в это вдавались, и их потом, как вы понимаете, уже не могли найти.

В эту секунду случился эффект, который в любом фильме ужасов показался бы дурновкусием, но что-то черное ударилось в окно и улетело. Все, кроме петербурженки, подпрыгнули.

– Летучая мышь, – холодно сказала петербурженка. – Они всегда, вы знаете, летят на огонь, но выбить стекло она не может.

– Недостаточен у нее вращающий момент, – с пониманием сказал хозяин. – Она, конечно, вращается, но вращающий момент у нее недостаточен.

Он вдруг расхохотался, показав огромные желтые зубы.

– Я шутю, – сказал он, внезапно оборвав смех. – Многие шутят, и я шутю.

Кусок не лез в горло, и пить абсолютно не хотелось.

– Но я пойду, тем не менее, поищу, – вдруг сказал хозяин. – Сейчас может вылететь бражник, тут любопытный бражник. Бражник-языкан. Сейчас у него самое время лёта, время, когда весной он начинает радостно, радостно…

Он не договорил и вышел. С его уходом из радиологини словно вынули стержень. Она стала отвечать вяло и все странно оглядывалась на дверь, словно ждала котика. Но котик не являлся, зато в одной из комнат, дверь которой выходила на террасу, началось странное движение. Там кто-то подпрыгивал или, может быть, чеканил мяч.

– А что это там? – набравшись смелости, спросила Машка после нескольких подряд равномерных стуков.

– Там Вася играет, – спокойно, слишком спокойно сказала радиология.

Вася был, вероятно, котом, но играл он как-то странно – то ли прыгал на пол и отскакивал, то ли бросал и ловил большой резиновый мяч. Я подумал, что, если сейчас из-за этой двери донесется тонкий плач, похожий на вой, я прямо здесь умру от разрыва сердца. Но ничего не доносилось, и это, может, было еще страшнее.

Через десять примерно минут со стуком распахнулась входная дверь. На пороге стоял хозяин в брезентовом плаще. Зубы его были стиснуты, глаза вытаращены. Я никогда еще не видел таких круглых, налитых кровью глаз.

– Клава! – заорал он сквозь стиснутые зубы. – Клава!

Он орал так, словно сдерживался из последних сил. Кулаки его были сжаты и дрожали.

– Ы-ы-ых! – орал он. – Клава! Где мой фонарь!

– Твой фонарь в сарае, – ровным, полумертвым голосом ответила Клава.

– Его нет в сарае! Я был в сарае! Где, где мой фонарь!

От фонаря явно зависела жизнь, и его личная, и, возможно, наша.

– Ничего! Ничего нельзя положить! Где!!!

– Может быть, его взял Вася, – так же блекло, бумажно произнесла петербурженка.