— Фергюс, нам ведь нужен не только Джек.

— Не беспокойся, мы и его друзей-приятелей зацепим, тех, кто с ним заодно. А если они станут валить все на него, тем лучше.

— Нет, я имею в виду, что главное — остановить войну. Надо, чтобы они отменили переворот.

Налитые кровью глазки Торна, слишком маленькие для его лица, выпучились на меня с презрительным недоверием.

— Ты хочешь сказать: отменим переворот и забьем на статью? Что-то вроде “Человек не смог укусить собаку”? Так, по-твоему, выходит?

— Нет, но дело в том, что твое расследование — вертолет, корзина из универмага, остров — займет слишком много времени. А у нас в запасе всего девять дней. — Я собрался с духом: — Либо ты даешь материал сразу, либо никогда, Фергюс. Только так. После переворота уже будет поздно. Восточное Конго провалится в тартарары.

— Не годится. — Торн оттолкнул мой опус. — Нам нужны железные доказательства. Чтобы комар носа не подточил с юридической точки зрения. Ты мне тут суешь долбаный конспект. А мне надо поймать Джека Бринкли со спущенными штанами и обеими руками в банке варенья. Малейшая промашка — и он поставит меня на колени перед членами палаты лордов, чтобы я вымаливал прощения за свою дерзость.

Настал момент, которого я и ждал и боялся.

— А что, если доказательства у меня при себе? Неопровержимые? Здесь и сейчас?

Сжав кулаки, он подался ко мне через стол. А я к нему. Желе с Софи тоже придвинулись поближе. Я заговорил размеренно, тщательно подбирая слова:

— А что, если у меня есть запись голоса Бринкли, где он, громко и разборчиво, дает разрешение на выплату взятки в три миллиона долларов одному из конголезских делегатов? Он говорит по спутниковому телефону от имени безымянного Синдиката. Как по-твоему, это достаточно веское доказательство?

— С кем он разговаривал?

— С Филипом. С независимым консультантом. Филипу нужно было срочно переговорить с членом Синдиката, уполномоченным разрешить выплату трех миллионов долларов. Им оказался Джек Бринкли. Можешь прослушать запись целиком: с того места, где делегат требует денег, до момента, когда Бринкли дает добро на взятку.

— Да иди ты!

— Это правда.

— А ну-ка, покажи пленку. Я должен ее прослушать. И проверить, черт ее дери, на подлинность.

— Да пожалуйста. Поехали к тебе в офис, там послушаем. Можешь взять у меня интервью, расскажу всю историю своими словами. Можешь меня сфотографировать, можешь шлепнуть снимок на первую полосу, рядом с рожей Бринкли. Но при одном условии… — Я на секунду зажмурился. Неужели это действительно я говорю? — Если ты дашь мне слово чести, прямо здесь, в присутствии двоих свидетелей, что статья выйдет в ближайшее воскресенье. Да или нет?

В наступившей тишине, которая до сих пор звенит у меня в ушах, я поднял сумку с пола на колени, но на стол на всякий пожарный выкладывать не стал. Блокноты хранились в большом отделении, семь кассет — в маленьком. Прижав сумку к животу, я расстегнул молнию маленького отделения и замер в ожидании ответа Торна.

— Условия приняты, — пробормотал он.

— То есть “да”?

— Да, черт бы тебя побрал. В воскресенье напечатаем.

Я повернулся к Желе и Софи, посмотрел каждому из них прямо в глаза:

— Вы оба слышали. Торн опубликует статью в ближайшее воскресенье, и не позже. Да?

— Да.

— Да.

Я сунул руку в сумку и одну за другой стал перебирать кассеты, ища пленку под пятым номером, с записью пытки Хаджа, и пленку номер шесть, где лорд Бринкли соглашается на три миллиона долларов.