Но чужая тень впилась когтями в камень и нашла очертания двери. Дверь была закрыта и давно забыта.

Эту дверь не должны были открывать.

— НЕТ! — ее крик был приказом, и ее тень тут же ответила, бросилась по коридору бурей крыльев и когтей. Она спикировала к сгорбленной спине с хищным воплем.

Чужая тень впилась огромными когтями и рвала… и открыла дверь…

* * *

Холлис стояла на узкой улице.

Она сразу узнала место. Пара мгновений морганий и удивления с открытым ртом прошли, и ее разум понял то, что уже знало сердце. Маленькая улица за лавкой столяра с глубоко посаженными дверями, настолько, что ребенок и ее мать могли стоять на крыльце и не мешать проехать лошади с всадником по узкому пространству.

Она ощущала запах рыбы с рынка.

Она ощущала запах кожи из мастерской.

Она ощущала запах дыма от горящего города. И вонь ужаса, расходящегося волнами.

Здания по сторонам бросали длинные тени от света луны, но она видела все четко, как днем, и воспоминание сохранилось идеально. Разбитая стена сзади, туда попало проклятье, разгромило здание и мешало отступить. Тело ведьмы лежало, раскинув руки и ноги, посреди улицы, молоток торчал из головы.

И она увидела своего отца на коленях перед ведьмой.

Он сжимал кулаки и кричал. Его голос смешивался с рожками храма, гудящими вдали за ней. Она не видела его лица, эта часть была подавлена в ее памяти. Но она узнала его огромное тело, его широкие плечи, большие ладони и то, как он склонял шею, опуская голову, словно никогда не мог уместиться в тесном пространстве. Она легко узнала бы его. Когда-то она видела в этом силуэте безопасность.

Он проглотил крик и встал прямо. Плечи были почти шириной с улицу.

— Примите ее доброту, — сказал он. — Примите ее гнев. Жуткая Одиль среди вас.

Не его голос лился из его рта потоком злобы и магии.

Холлис упала на колени на обломках камней. Она была одна. В этом воспоминании не было ее матери и брата. Это воспоминание было просто страхом ребенка, у которого осталась травма. Страх, который не пропадал. Страх, оставшийся в ее духе и ставший важным, как кровь, как кость.

Ей снова было три года. Она беспомощно плакала.

— Одиль невероятная, — его большая голова без черт лица повернулась. Она ощущала его взгляд на себе, он обжигал ее тело и душу, хоть она не видела глаза. Он шагнул. Еще раз. — Одиль непобедимая.

Его ладони двигались в воздухе перед ним. Кровь капала с пальцев темными ручьями. Магия Анафемы трепетала в воздухе — Холлис в три года не знала, что это было, но теперь она узнала признаки.

Она должна была бороться. Должна была убежать.

Она смотрела на жуткую фигуру и не двигалась.

— Все ее узнают, — говорил голос через рот ее отца. — Все ее полюбят, — он поднял кровоточащую ладонь, сила вспыхнула.

Холлис ожидала, что заряд проклятия пронзит ее сердце, пригвоздит ее к камням улицы.

Но перед тем как ее отец выпустил магию, буря белых крыльев появилась в воздухе между ней и ним. Ее тень ворвалась в мрачное воспоминание, терзала его плоть, и он закричал и вскинул руки, кровь и заряды проклятия летели в стороны.

Холлис вздрогнула, закричала и вскочила на ноги, ощущая себя, свой разум и свою волю. Она не была беспомощным ребенком.

Она взяла себя в руки. Это воспоминание было не простым, оно пыталось раздавить ее страхом. Но там оставалось…

Венатрикс прыгнула на улицу, прицелилась скорпионой и выстрелила.

В этот раз Холлис была той венатрикс.

Она выпрямилась, стала выше, чем была в физическом мире. Узкая улица в Базине растаяла, и она стояла в коридоре из камня в своем пейзаже сна, видела воплощение своего ужаса.