|
В кругах русской интеллигенции второй половины XIX в. считался одним из авторитетнейших мыслителей. Главный труд Милля «Система логики» (1843) многократно издавался в русских переводах; Белый изучал его, будучи еще гимназистом, по рекомендации отца, Н. В. Бугаева: «в восьмом классе он подложил „Основные начала" Спенсера и „Логику" Милля, которую я одолел в университете лишь; одолевал уже в восьмом классе» («На рубеже двух столетий», с 390; ср. с. 198, 223, 232). Таким образом, комментируемый эпизод романа также непосредственно автобиографичен. Милль наряду с Г. Спенсером и О. Контом был для Белого одним из тех «столпов» философии «отцов» – позитивизма, которых необходимо преодолеть символизмом.]: это, знаешь ли, полезная книга… Два тома… Я ее в свое время прочитал от доски до доски…» И Николай Аполлонович только что пред тем проглотивший Логику Зигварта [163 - Христоф Зигварт (1830 – 1904) – немецкий логик, философ-неокантианец, автор двухтомного труда «Логика» (1873 – 1878; русский перевод – СПб., 1908 – 1909). «Логику» Зигварта Белый изучал в октябре 1904 г. (Белый Андрей. Материал к биографии (интимный)…, л. 49 об.). Называя ее «замечательным сочинением», Белый утверждает, что Зигварт в противоположность Миллю – «сторонник гносеологического обоснования логических проблем; он много сделал для освобождения проблем логики от всяческого психологического привкуса» («Символизм», с. 475).], тем не менее выходил в столовую к чаю с преогромным томом в руке. Аполлон Аполлонович, будто бы невзначай, ласково спрашивал: – «Что это ты читаешь, Коленька?» – «Логику Милля, папаша». – «Так-с, так-с… Очень хорошо-с!» ____________________ И теперь, разделенные до конца, приходили они бессознательно к старым воспоминаниям: их обед часто кончался назидательным разговором… Некогда Аполлон Аполлонович был профессором философии права [164 - В этом указании содержится намек на биографию К. П. Победоносцева, который в 1846 г. окончил курс в Императорском училище правоведения и впоследствии занимал кафедру гражданского права и преподавал законоведение членам императорской фамилии.]: в это время многое он прочитывал до конца. Все то – миновало бесследно: пред изящными пируэтами родственной логики Аполлон Аполлонович чувствовал беспредметную тяжесть. Аполлон Аполлонович не умел сынку возражать. Он, однако, подумал: «Надо Коленьке отдать справедливость: умственный аппарат у него отчетливо разработан». В то же время Николай Аполлонович с удовольствием чувствовал, что родитель его – необычно сознательный слушатель. И подобие дружбы меж ними возникало обычно к десерту: им иногда становилось жаль обрывать обеденный разговор, будто оба они боялись друг друга; будто каждый из них в одиночку друг другу сурово подписывал казнь. Оба встали: оба стали расхаживать по комнатной анфиладе; встали в тень белые Архимеды: там, там; вот и там; анфилада комнат чернела; издали, из гостиной, понеслись красноватые вспышки светового брожения; издали, из гостиной, стал потрескивать огонек. Так когда-то бродили они по пустой комнатной анфиладе – мальчуган и… еще нежный отец; еще нежный отец похлопывал по плечу белокурого мальчугана; после нежный отец подводил к окну мальчугана, поднимал палец на звезды: – «Звезды, Коленька, далеко: от ближайшей звезды лучевой пучок пробегает к земле два с лишним года… Так-то вот, мой родной!» И еще однажды нежный отец написал сыну стихотвореньице: Дурачок, простачок Коленька танцует: Он надел колпачок – На коне гарцует. |
