|
Но тогда же щелкнул и замок в кабинете; из кабинета просунулась какая-то косматая голова: поглядела и спряталась. Неужели же это был подпоручик? Петербург ушел в ночь Кто не помнит вечера перед памятной ночью? Кто не помнит грустного отлетания того дня на покой? Над Невой бежало огромное и багровое солнце за фабричные трубы: петербургские здания подернулись тончайшею дымкой и будто затаяли, обращаясь в легчайшие, аметистово-дымные кружева; а от стекол оконных прорезался всюду златопламенный отблеск; и от шпицев высоких зарубинился блеск. Все обычные тяжести – и уступы, и выступы – убежали в горящую пламенность: и подъезды с кариатидами, и карнизы кирпичных балконов. Яростно закровавился рыже-красный Дворец [188 - Речь идет о Зимнем дворце в Петербурге, выстроенном в 1750 – 1761 гг. по проекту Растрелли. Первоначальная бело-голубая окраска дворца (восстановленная в 1927 г.) в XIX в. была заменена на темно-коричневую.]; этот старый Дворец еще строил Растрелли; нежною голубою стеной встал тогда этот старый Дворец в белой стае колонн; бывало, с любованием оттуда открывала окошко на невские дали покойная императрица Елизавета Петровна. При императоре Александре Павловиче этот старый Дворец перекрашен был в бледно-желтую краску; при императоре Александре Николаевиче [189 - Елизавета Петровна (1709 – 1761) – дочь Петра I, императрица (1741 – 1761); Александр Павлович (1777 – 1825) – император Александр I (1801 – 1825); Александр Николаевич (1818 – 1881) – император Александр II (1855 – 1881).] был Дворец перекрашен вторично: с той поры он стал рыжим, кровянея к закату. В этот памятный вечер все пламенело, пламенел и Дворец; все же прочее, не вошедшее в пламень, отемнялось медлительно; отемнялась медлительно вереница линий и стен в то время, как там, на сиреневом погасающем небе, в облачках-перламутринках, разгорались томительно все какие-то искрометные светочи; разгорались медлительно какие-то легчайшие пламена. Ты сказал бы, что зарело там прошлое. Невысокая, полная дама, вся в черном, которая там у моста отпустила извозчика, давно уж бродила под окнами желтого дома; как-то странно дрожала ее рука; а в дрожащей руке чуть дрожал малюсенький ридикюльчик не петербургских фасонов. Полная дама была почтенного возраста и имела вид, будто страдает одышкой; полные пальцы ее то и дело хватались за подбородок, выступающий внушительно из-под воротника и усеянный кое-где седыми волосиками. Ставши против желтого дома, она хотела дрожащими пальцами приоткрыть ридикюльчик: ридикюльчик не слушался; наконец, ридикюльчик раскрылся, и дама с несвойственной для лет ее торопливостью достала платочек с кружевными разводами, повернулась к Неве и заплакала. Лицо ее тогда озарилось закатом, над губами же явственно отметились усики; положивши руку на камень, смотрела она детским и вовсе невидящим взором в туманные, многотрубные дали и в водную глубину. Наконец, дама взволнованно поспешила к подъезду желтого дома и позвонила. Дверь распахнулась; старичок с галуном на отворотах из отверстия на зарю выставил свою плешь; он прищурил слезливые глазки от нестерпимого, заневского блеска. – «Что вам угодно?…» Дама почтенного возраста заволновалась: не то умиление, не то скрытая тщательно робость прояснила ее черты. – «Дмитрич?… Не узнали меня?» Тут лакейская плешь задрожала и упала в малюсенький ридикюльчик (в руку дамы): – «Матушка, барыня вы моя!… Анна Петровна!» – «Да, вот, Семеныч…» – «Какими судьбами? Аткелева?» Умиление, если только не тщательно скрытая робость, послышалось снова в приятном контральто. |
