|
В этом доме бывал, даже завтракал, и Аполлон Аполлонович. И пока Николай Петрович заплетал контрданс [194 - Контрданс – бальный танец (кадриль).] в неожиданные фигуры, в безразлично радушной гостиной сплеталась и расплеталась не раз не одна конъюнктура. Танцевали и здесь, но по-своему. Как обычно, и сегодня пробирались порою чрез зал гостинные посетители; и вторым пробирался воистину допотопного вида мужчина, со сладким и до ужаса рассеянным лицом, с вздернутой на покрытой пухом спине складочкой сюртука, отчего между фалдами неприлично просунулся незатейливый черненький хлястик; это был профессор статистики; с его подбородка висела желтоватая клочкастая борода, и ему на плечи, как войлок, свалились не видавшие гребня космы. Поражала его кровяная, будто отпадающая ото рта губа. Дело в том, что в виду нараставших событий готовилось нечто в роде сближения между одною из групп сторонников, так сказать, не резких, но во всяком случае весьма гуманных реформ – с истинно-патриотическими сердцами, – сближение не коренное, а условное, временно вызванное грохотом на всех налетавшей митинговой лавины. Сторонники, так сказать, постепенных, но во всяком случае весьма гуманных реформ, потрясенные громом этой страшной лавины, вдруг испуганно стали жаться к сторонникам существующих норм, но встречного шага не делали; либеральный профессор [195 - С образом либерального профессора Белый связывал неудачу, постигшую его роман в «Русской мысли»; в воспоминаниях он писал: «…я, как всегда, нетактично дал маху, попавши не в бровь, а в глаз Струве; у меня в романе изображен рассеянный либеральный деятель, на последнем митинге сказавший радикальную речь и тут же переметнувшийся вправо; и по виду своему, и по политической ситуации это был живой портрет Струве, который увидел себя, тогда как у меня не было и мысли его задеть; тем больнее в него я попал; он был в бешенстве» (ЛН, с. 455). Документальных подтверждений этих слов Белого не обнаружено.] во имя общего блага первый взялся перешагнуть, так сказать, для себя роковой порог. Не следует забывать, что его уважало все общество, что последний протестующий адрес был-таки еще им подписан; все еще на последнем банкете поднялся бокал его навстречу весне. Но, войдя в добела освещенный зал, растерялся профессор: блески, трепеты ослепили, видно, его; кровяная губа удивленно ото рта отвалилась; благодушнейшим образом созерцал он ликующий зал, затоптался, замялся, достал из кармана неразвернутый свой носовой платочек, чтобы снять с усов висящую сырость, принесенную с улицы, и мигал на мгновенно затихшие пары между двух кадрильных фигур. Вот уже проходил он гостиную, в трепетный свет лазоревой электрической люстры. Голос редактора остановил его на пороге: – «Понимаете теперь, сударыня, связь между японской войною, жидами, угрожающим нам монгольским нашествием и крамолой? Жидовские вы ходки и выступление в Китае Больших Кулаков [196 - Имеется в виду Ихэтуаньское восстание (1898 – 1901 гг.) в северном Китае, возглавленное тайным религиозным обществом «Ихэц-юань» («Кулак во имя справедливости и мира») и направленное против империалистической агрессии и засилья христианских миссионеров в стране. Восставшие применяли комплекс даосских гимнастических приемов, напоминавших кулачный бой, европейцы поэтому называли их «боксерами». Правительство императрицы Цыси вначале поддержало ихэтуаней (летом 1900 г. они даже заняли Пекин), а затем предало их. В результате интервенции армии восьми союзных империалистических держав восстание было подавлено.] имеют меж собой теснейшую и явную связь». – «Поняла, теперь поняла!» Это крикнула Любовь Алексеевна. Но профессор в испуге остановился: он, во всяком случае, оставался до мозга костей либералом и сторонником, так сказать, весьма гуманных реформ; он впервые попал в этот дом, ожидая здесь встретить Аполлона Аполлоновича; но его, видно, не было: был один лишь редактор консервативной газеты, тот самый редактор, который только что бросил, выражаясь гуманно, в двадцатипятилетнюю светлую деятельность собирателя статистических данных комок неприличнейшей грязи. |
