|
Александр Иванович звонился у ворот своего сурового дома; дворник не отворял ему; за воротами на звонок лишь ответствовал лаем пес; издали одиноко подал голос на полночь полуночный петух; и – замер. Восемнадцатая линия убегала – туда: в глубину, в пустоту. Пустота. Александр Иванович испытывал нечто, подобное удовольствию, в самом деле: отсрочивался его приход в сих плачевных стенах; в сих плачевных стенах раздавались всю ночь шорохи, трески и писки. Наконец – и чт? главное: надо было осилить во мраке двенадцать холодных ступенек; повернувшись, отсчитать снова ровное их число. Это делал Александр Иваныч четырежды. Итого – девяносто шесть каменных, гулких ступеней; далее: надо было стоять перед войлочной дверью; надо было со страхом вложить полуржавый в скважину ключ. Спичку рискованно было зажечь в этом мраке кромешном; спичечный огонек мог осветить неожиданно самую разнообразную дрянь; вроде мыши; и еще кой-чего… Так подумал Александр Иванович. Поэтому-то все медлил он под воротами своего сурового дома. И – ну вот… - – Кто-то печальный и длинный, кого Александр Иванович не раз видывал у Невы, опять показался в глубине восемнадцатой линии. На этот раз тихо вступил он в светлый круг фонаря; но казалось, что светлый свет золотой грустно заструился от чела, от его костенеющих пальцев… - – Так неведомый друг показался и нынешний раз. Александр Иванович вспомнил, как однажды окликнула милого обитателя восемнадцатой линии прохожая старушонка в соломенной шляпе чепцом с лиловыми лентами. Мишей она его тогда назвала [300 - Возможно, скрытый намек на Михаила-архангела, одного из семи архангелов, вождя «небесного воинства» в борьбе с силами ада, тем более что речь идет о герое романа (Дудкине), одержимом «бесовщиной».]. Александр Иванович вздрагивал всякий раз, как печальный и длинный, проходя, обращал на него невыразимый, всевидящий взор; и все так же белели при этом его впалые щеки. Александр Иванович видел-невидел и слышал-неслышал после этих встреч на Неве. – «Если, б остановился!…» – «О, если бы!…» – «И, о, если бы выслушал!…» Но печальный и длинный, не глядя, не останавливаясь, уж прошел. Отчетливо удалялся звук его шага; этот отчетливый звук происходил оттого, что ноги прохожего не были, как у прочих, обуты в калоши. Александр Иванович обернулся и тихо хотел ему что-то такое сказать; тихо хотел он позвать какого-то неизвестного Мишу… Но то место, куда Миша уже ушел безвозвратно, – то место пустело теперь в светлом колеблемом круге; и не было – ничего, никого, кроме ветра да слякоти. И оттуда мигал желтый огненный язык фонаря. ____________________ Тем не менее он опять позвонился. Петербургский петух на звонок ответствовал снова: в скважинах просвистал сыроватый ветер морской; ветер стонал в подворотне и напротив с размаху ударился о железную вывеску «Дешевой столовой»; и железо грохнуло в темноту. Матвей Моржов Наконец заскрипели ворота. Бородатый дворник, Матвей Моржов, давнишний приятель Александра Ивановича, пропустил его за домовый порог: отступление было отрезано; и замкнулись ворота. – «Што позненько?» – «Все дела…» – «Изволите искать себе места?» – «Да, места…» – «Натурально: местов таперича нет… Разве вот, ежели аслабанится в Участке…» – «Да в Участок меня, Матвей, не возьмут…» – «Натурально: куда вам в Участок…» – «Вот видишь?» – «А местов таперича нет…» Бородатый дворник, Матвей Моржов, иногда засылал к Александру Ивановичу свою дебёлую бабу, все болевшую ушною болезнью, то с куском пирога, а то с приглашением в гости; так, они выпивали по праздникам, в дворницкой: с домовою полицией Александру Ивановичу, как нелегальному человеку, надлежало сохранять теснейшую дружбу. |
