|
– «Да», – машинально ответствовал Александр Иванович, – «Петербург стоит на болоте…» Черный контур на фоне зеленых заоконных пространств (там бежала луна в облаках) тут как с места сорвется, и – пошел он писать совершенную ахинею. – «Да, да, да… Для Русской Империи Петербург – характернейший пунктик… Возьмите географическую карту… Но о том, что столичный наш город, весьма украшенный памятниками, принадлежит и к стране загробного мира…» – «О, о, о!» – подумал Александр Иванович: – «надо ухо теперь держать по ветру, чтобы вовремя успеть убежать…» Сам же он возразил: – «Вы говорите столичный наш город… Да не ваш же: столичный ваш город не Петербург – Тегеран… Вам, как восточному человеку, климатические условия нашей столицы…» – «Я космополит: я ведь был и в Париже, и в Лондоне… Да – о чем я: о том, что столичный наш город», – продолжал черный контур, – «принадлежит к стране загробного мира, – говорить об этом не принято как-то при составлении географических карт, путеводителей, указателей; красноречиво помалкивает тут сам почтенный Бедекер [311 - Карл Бедекер (1801 – 1859) – составитель справочников-путеводителей по странам и городам, очень популярных в Европе. В обиходе эти путеводители назывались его именем.]; скромный провинциал, вовремя не осведомленный об этом, попадает в лужу уже на Николаевском или даже на Варшавском вокзале; он считается с явною администрацией Петербурга: теневого паспорта у него нет». – «То есть как это?» – «Да так, очень просто: отправляясь в страну папуасов, я знаю, что в стране папуасов ждет меня папуас: Карл Бедекер заблаговременно предупреждает меня о сем печальном явлении природы; но что было бы со мною, скажите, если бы по дороге в Кирсанов [312 - Кирсанов – уездный город Тамбовской губернии, железнодорожная станция Рязанско-Уральской железной дороги.] повстречался бы я со становищем черномазой папуасской орды, что, впрочем, скоро будет во Франции, ибо Франция под шумок вооружает черные орды и введет их в Европу [313 - Имеются в виду негры – жители африканских колоний Франции, которых французское правительство вербовало в солдаты; впоследствии они участвовали в первой мировой войне. В сознании Белого этот факт воспринимался как предвестие грядущих катастрофических перемен (см.: «Путевые заметки», с. 274; ЛН, с. 424 – 425; Б е-л ы й Андрей. «Одна из обителей царства теней». – Л., 1924. – С. 52 – 57).] – увидите: впрочем, это вам на руку – вашей теории озверения и ниспровержения культуры: помните?… В гельсингфорсской кофейне я вас слушал с сочувствием». Александру Ивановичу становилось все более не по себе: его трясла лихорадка; особенно было гнусно выслушивать ссылку на им оставленную теорию; после ужасного гельсингфорсского сна связь теории этой с сатанизмом была явно осознана им; все это было им отвергнуто, как болезнь; и все это теперь, когда снова он болен, черный контур с лихвою отвратительно ему возвращал. Черный контур там, на фоне окна, в освещенной луною каморке становился все тоньше, воздушное, легче; он казался листиком темной, черной бумаги, неподвижно наклеенным на раме окна; звонкий голос его, вне его, сам собой раздавался посредине комнатного квадрата; но всего удивительней было то обстоятельство, что заметнейшим образом передвигался в пространстве самый центр голоса – от окна – по направлению к Александру Ивановичу; это был самостоятельный, невидимый центр, из которого крепли уши рвущие звуки: – «Итак, что я? Да… О папуасе: папуас, так сказать, существо земнородное; биология папуаса, будь она даже несколько примитивна, – и вам, Александр Иванович, не чужда. |
