|
: «Когда Москва обливалась кровью в декабре и красное зарево пожара сияло над городом, – у Палкина красные неаполитанцы бренчали кэк-уок. Это был не просто кэк-уок: это был кэк-уок над бездной» («Арабески», с. 343 – 344); образ из «четвертой симфонии» – «кэк-уок пурги» (Белый Андрей. Кубок метелей, с. 19). Впоследствии кекуок сделался для Белого одним из символов «дикарства ХХ века»: «…танцевали мы – кэк-уок, негрский танец; и «кэк-уоком» пошли мы по жизни (…) печать «Кэк-уока» и «Танго» – отпечатлелися на всем проявлении – в нашей жизни; и она – печать дикаря, которого якобы цивилизацией рассосала Европа; не рассосала – всосала: его огромное тело в свое миниатюрное тельце» (Белый Андрей. На перевале. I. Кризис жизни, с. 83).]; и – далее); Александр Иванович в эту пору проповедовал сожжение библиотек, университетов, музеев; проповедовал он и призванье монголов (впоследствии он испугался монголов). Все явления современности разделялись им на две категории: на признаки уже изжитой культуры и на здоровое варварство, принужденное пока таиться под маскою утонченности (явление Ницше и Ибсена) [307 - Генрик Ибсен (1826 – 1906) – великий норвежский драматург, творчеству которого Белый придавал огромное значение. См. его статьи «Генрик Ибсен», «Ибсен и Достоевский», «Кризис сознания и Генрик Ибсен», вошедшие в кн. «Арабески».] и под этою маскою заражать сердца хаосом, уже тайно взывающим в душах. Александр Иванович приглашал посиять маски и открыто быть с хаосом. Помнится, это же он проповедовал и тогда, в гельсингфорсской кофейне; и когда его кто-то спросил, как отнесся бы он к сатанизму, он ответил: – «Христианство изжито: в сатанизме есть грубое поклонение фетишу, то есть здоровое варварство…» Вот тогда-то – вспомнил он – сбоку, за столиком, сидел Шишнарфнэ и с них глаз не спускал. Проповедь варварства кончилась неожиданным образом (в Гельсингфорсе, тогда же): кончилась совершенным кошмаром; Александр Иванович видел (не то в сне, не то в засыпании), как его помчали чрез неописуемое, что можно бы назвать всего проще междупланетным пространством (но что не было им): помчали для свершения некоего, там обыденного, но с точки зрения нашей все же гнусного акта [308 - В рукописи романа зачеркнуто более прозрачное указание на свершение сатанинского шабаша; первоначальный вариант текста: «…для свершения сатанинского акта (целования зада Козлу и топтанья креста)…» (л. 230).]; несомненно это было во сне (между нами – что сон?), но во сне безобразном, повлиявшем на прекращение проповеди; во всем этом самое неприятное было то, что Александр Иваныч не помнил, совершил ли он акт, или нет; этот сон впоследствии Александр Иваныч отметил, как начало болезни, но – все-таки: вспоминать не любил. Вот тогда-то он втихомолку от всех принялся читать Откровение. И теперь, здесь на лестнице, напоминание о Гельсингфорсе подействовало ужасно. Гельсингфорс стал перед ним. Он невольно подумал: – «Вот отчего все последние эти недели твердилось мне без всякого смысла: Гель-син-форс, Гель-син-форс…» А Шишнарфнэ продолжал: – «Помните?» Дело приняло отвратительный оборот: надо было броситься в бегство немедленно – вверх по каменным лестницам; надо было использовать темноту; а не то фосфорический свет бросит в окна белесоватые пятна. Но Александр Иванович медлил в совершеннейшем ужасе; почему-то особенно его поразила фамилия обыденного посетителя: – «Шишнарфнэ, Шишнарфнэ… Где-то это я все уже знаю…» А Шишнарфнэ продолжал: – «Итак, вы позволите мне к вам зайти?… Я, признаться, устал, поджидая вас… Вы, надеюсь, мне извините этот мой полуночный визит…» И в припадке невольного страха Александр Иванович выкрикнул: – «Милости просим…» Сам подумал же: – «Степка там выручит…» ____________________ Александр Иванович бежал вверх по лестнице. |
