|
– Ред.] мне приделали – для руссицизма, если хотите… Мы были вместе сегодня – там, у Липпанченки; два часа я сидел, ожидая, когда вы покончите деловой разговор, и не мог вас дождаться… Зоя Захаровна вовремя не предупредила меня о том, что вы находитесь у нее. Я давно ищу с вами встречи… Я давно вас ищу… Эта последняя фраза, как и превращение Шишнарфиева в Шишнарфнэ, опять что-то сонно напомнила: было мерзко, тоскливо, томительно. – «Мы с вами и прежде встречались?» – «Да… помните?… В Гельсингфорсе…» Александр Иванович что-то смутно припомнил; неожиданно для себя он зажег еще новую спичку и под нес эту спичку к самому носу Шишнарфиева – виноват: Шишнарфнэ: вспыхнули на мгновение желтым отсветом стены, промерцали прутья перил; и из тьмы перед самым лицом его вдруг сложилось лицо персидского подданного; Александр Иванович ясно вспомнил теперь, что это лицо он видал в одной гельсингфорсской кофейне [304 - Картины бреда Дудкина навеяны Белому отчасти обстоятельствами душевной болезни С. М. Соловьева в конце октября – ноябре 1911 г., впечатления от которой наложились на темы и образы «Петербурга». 26 ноября 1911 г. Белый писал Блоку: «…все, что Ты пишешь мне, полунамеками более чем знакомо: желтая прелесть – поддайся и – автомобиль, татары, японские гости, далее – Финляндия, или «нечто», имеющееся в Финляндии, далее – Гельсингфорс, Азеф, революция – та же все гамма (…) Случай с Сережей ужасно меня застиг, в две недели измучился я с Сережей: ведь одна из преследующих его ныне идей – лицо восточного человека» («Переписка», с. 280).]; но и тогда то лицо с Александра Ивановича почему-то не спускало подозрительных глаз. – «Помните?» Александр Иванович еще припомнил, еще: именно: в Гельсингфорсе у него начались все признаки ему угрожавшей болезни; и именно в Гельсингфорсе вся та праздная, будто кем-то внушенная, началась его мозговая игра. Помнится, в тот период пришлось ему развивать парадоксальнейшую теорию о необходимости разрушить культуру, потому что период историей изжитого гуманизма закончен и культурная история теперь стоит перед нами, как выветренный трухляк: наступает период здорового зверства, пробивающийся из темного народного низа (хулиганство, буйство апашей [305 - Апаши – парижские хулиганы, участники уличных беспорядков.]), из аристократических верхов (бунт искусств против установленных форм, любовь к примитивной культуре, экзотика) и из самой буржуазии (восточные дамские моды, кэк-уок – негрский танец [306 - Кэк-уок (кекуок) – танец американских негров, вошедший в моду в начале ХХ в. в Европе и Америке. «На минутку сделался было модным мотив кекуока (…) Однако этот негритянский танец был вскорости позабыт», – писал Куприн в рассказе «Гамбринус» (1906) (Куприн А. И. Собр. соч.: В 9-ти т.– М., 1971.– Т. 4.– С. 352). См. шуточное стихотворение И. Ф. Анненского «Кэк-уок на цимбалах» (1904) (Анненский Иннокентий. Стихотворения и трагедии. – Л., 1959. – С. 176 – 177). В художественном сознании Белого этот танец приобрел значение исступления и опустошенности; строками своего стихотворения «Пир» (1905)И, проигравшийся игрок,Я встал неуязвимо строгий,Плясал безумный кэк-уок,Под потолок кидая ноги(«Пепел», с. 134)он определял «тональность» своего внутреннего развития в середине 1900-х гг. (в автобиографическом письме к Иванову-Разумнику от 1-3 марта 1927 г.– Cahiers du Monde russe et soviйtique, vol. XV, 1974, № 1-2, p. 57). Ср. строки из статьи «Штемпелеванная калоша» (1907), в которых отразились события 1905 г. |
