Было видно из мрака, как беззвучно и медленно с плеч, шуршащих атласом, повалили меха николаевки,39 как две красных руки томительно протянулися к двери. Тут, конечно, закрылася дверь, перерезав сноп света и кидая обратно подъездную лестницу в совершенную пустоту, темноту: переступая смертный порог, так обратно кидаем мы тело в потемневшую и только что светом сиявшую бездну.
____________________
Через секунду на улицу выскочил Николай Аполлонович; из-под полы шинели у него болтался кусок красного шелка; нос уткнув в николаевку [76 - Николаевка – шинель особого фасона (с пелериной), получившего распространение в годы царствования Николая I.], Николай Аполлонович Аблеухов помчался по направлению к мосту.
____________________
Петербург, Петербург!
Осаждаясь туманом, и меня ты преследовал праздною мозговою игрой: ты – мучитель жестокосердый; ты – непокойный призрак; ты, бывало, года на меня нападал; бегал я на твоих ужасных проспектах и с разбега взлетал на чугунный тот мост, начинавшийся с края земного, чтоб вести в бескрайнюю даль; за Невой, в потусветной, зеленой там дали – повосстали призраки островов и домов, обольщая тщетной надеждою, что тот край есть действительность и что он – не воющая бескрайность, которая выгоняет на петербургскую улицу бледный дым облаков.
От островов тащатся непокойные тени; так рой видений повторяется, отраженный проспектами, прогоняясь в проспектах, отраженных друг в друге, как зеркало в зеркале, где и самое мгновение времени расширяется в необъятности эонов: и бредя от подъезда к подъезду, переживаешь века.
О, большой, электричеством блещущий мост!
Помню я одно роковое мгновение; чрез твои сырые перила сентябрёвскою ночью перегнулся и я: миг, – и тело мое пролетело б в туманы [77 - Белый говорит здесь о том состоянии, в котором находился он осенью 1906 г. Мучительно переживая страсть к Л. Д. Блок, Он, по собственному признанию, дошел до отчаяния и готов был броситься в Неву. Впоследствии, вспоминая обстоятельства решительного объяснения с Л. Д. Блок в конце сентября – начале октября 1906 г., Белый писал: «Не прошло получаса, – катился с четвертого этажа прямо в осень, в туман, не пронизанный рыжеватыми пятнами мути фонарной; и очутился у моста; машинально согнувшися, перегибаюсь чрез перила, едва я не бросился – о, нет, не в воду: на баржи, плоты, вероятно прибитые к мосту и к берегу (не было видно воды: только – рыжая мгла); эта мысль о баржах – остановила меня» («Эпопея», № 3, с. 194; ср.: «Между двух революций», с. 98).].
О, зеленые, кишащие бациллами воды!
Еще миг, обернули б вы и меня в свою тень. Непокойная тень, сохраняя вид обывателя, двусмысленно замаячила б в сквозняке сырого канальца; за своими плечами прохожий бы видел: котелок, трость, пальто, уши, нос и усы [78 - Подобное перечисление деталей характеризует восприятие Петербурга, которое оформилось у Белого осенью 1906 г., о чем он сам писал в воспоминаниях: «…пятно фонаря, от которого шел силуэт: котелок, трость, пальто, уши, нос и усы; от пятна до пятна перещупывались подворотни и стены; вот вылезли рыжие пятна отвсюду: туман грязно-рыжий стал; в нем посыпали лишь теневые пальто, котелки, усы, перья, позднее влепившись в роман «Петербург»; все страницы его переполнены роем теней, не людей; я таким видел город, когда небывалый туман с него стер все живое» («Между двух революций», с. 98). Художественный взгляд на человека как на совокупность не связанных между собой или произвольно соединенных элементов восходит к Гоголю, что отмечал и сам Белый (см.: «Мастерство Гоголя», с. 304).]…
Проходил бы он далее… до чугунного моста. |