Среди собравшихся дураков не оказалось, и на следующий, день бригада приступила к работе. На стройплощадке Кацнельсон волшебно преобразился, превратившись в лютого зверя. Лютовал он ровно пятьдесят минут каждого часа, после чего объявлял перекур и на десять минут становился милейшим человеком, знавшим массу еврейских анекдотов и травившим их так, что работяги катались по земле, держась за ноющие животы. В эти короткие десять минут Купченя начинал верить в то, что все люди – братья, но перекур заканчивался, и зверский рык Кацнельсона снова превращал его подчиненных в ярых антисемитов.

Такая тактика оказывала свое воздействие на ход строительства, и здание, которое неизвестно зачем понадобилось возводить посреди елового леса, росло, как на дрожжах. Вместе со зданием росло личное благосостояние каждого из строителей – так, по крайней мере, утверждал Кацнельсон. Живых денег никто из строителей не видел с того момента, как за ними закрылись ворота стройплощадки, но каждую неделю Кацнельсон приносил в столовую ведомости и давал им расписаться в получении совершенно сумасшедших сумм. “Вы-таки думаете, что Кацнельсон прикарманивает ваши денежки, – говорил он, когда кто-нибудь принимался ворчать по этому поводу. – Так я вам скажу, что вы просто банда азиатов, не понимающих собственной пользы. Что будет, если я дам вам эти деньги сейчас? Вы все перепьетесь и не выйдете на работу, а Кацнельсону платят за то, что он выдерживает график строительства. Вам наплевать на Кацнельсона? Кацнельсон это как-нибудь переживет, но что вы скажете, когда самый умный из вас ночью соберет все, что вы не успели пропить, в большой мешок и тихо уйдет в лес? Вы прибежите к Кацнельсону и спросите, где ваши деньги, а Кацнельсон вам ответит, что вы просто куча идиетов. Вам это понравится? Я таки думаю, что вам это не понравится, и поэтому ваши денежки спокойно лежат в банке”. В подтверждение своих слов Яков Семенович торжественно потрясал в воздухе какой-то таинственной голубовато-зеленой бумажкой с бледными разводами и удалялся, гордо запрокинув носатую голову со сверкающей плешью в обрамлении кучерявых волос, из-за которой он был похож на полуоблетевший одуванчик.

Собственно, здесь, на территории стройки, в наличных деньгах никто не нуждался. Строители жили в круглых утепленных вагончиках-балках, которые казались Купчене гораздо более комфортабельными, чем его родной дом.

Купченя подсчитал, что давно собрал сумму, втрое превышавшую его долг Кольке Баранову, но не торопился просить расчет: жилось здесь не так уж плохо. Работать было легко, потому что Кацнельсон, хоть и еврей, сумел наладить все по высшим европейским стандартам. Так, по крайней мере, казалось Купчене и его коллегам, давно забывшим, что на нормальных стройках случаются простои из-за перебоев в снабжении. Что касается лично Купчени, то он только диву давался, как это раньше ухитрялся жить без ежедневного посещения душевой.

Кормили здесь на убой, а по вечерам каждый желающий мог обратиться лично к Кацнельсону и получить под роспись бутылку водки, но только одну, и ни капли больше. В целом все это напоминало не самую худшую из действующих моделей коммунизма, вот разве что не хватало баб.

Купчене, помимо баб, не хватало личной свободы. Ему очень быстро надоело вечерами напролет сосать водку, резаться в карты на спички и пялиться в телевизор. Запрет выходить с территории стройки постепенно начал восприниматься как ущемление жизненно важных интересов. Кроме того, в Купчене вдруг взыграло национальное самосознание, и в присутствии заказчиков, которые время от времени наведывались на стройку, он едва сдерживался, чтобы не загнуть матом во всю глотку или не спеть что-нибудь этакое, народное, наподобие “крошка моя, я по тебе скучаю”.