– – Вот видишь? – Она удовлетворенно улыбнулась. – Среди миллиардов вариантов будущего – когда тебе удается взорвать меня – существует один, когда сердечный приступ не прекращается, боль становится нестерпимой, и ты перед смертью осознаешь, что все сказанное мной – правда.

Боль наконец стала утихать, бледность покинула лицо Айсберга, он глубоко вздохнул и прислонился к двери, ища опору.

– Можно мне задать тебе вопрос? – проговорил он через минуту.

– Именно это и делает Пифия: она отвечает на вопросы.

– Как же они, черт побери, умудряются держать тебя взаперти? Почему с твоим тюремщиком не случился сердечный приступ или удар в подходящий момент?

– Они очень тщательно подбирают мне охрану, – ответила она. – Ни в одном варианте будущего никто из них не заболевает достаточно тяжело, чтобы это позволило мне вырваться на свободу.

– Как же они кормят тебя? Они наверняка должны снижать интенсивность силового поля в каком‑то месте.

– Да, но только на очень маленьком участке, – кивнула она. – Впрочем, ты сейчас и сам все увидишь. – Она повысила голос, повернувшись к двери: – Можешь войти.

В комнату вошел голубой дьявол, неся в руках небольшой поднос с едой. Он подошел к линии силового поля, поставил поднос на пол, затем повернулся и вышел. Мгновение спустя по внутреннему интеркому раздался сигнал, и Пенелопа отошла к стене, как можно дальше от подноса. Послышался шелест статических разрядов, когда небольшой участок силового поля над полом исчез. Пенелопа подошла к подносу, присела на корточки и, осторожно ухватив за края, потянула на себя. Едва поднос оказался у нее в руках, снова послышался звук статических разрядов, и голос голубого дьявола по интеркому предупредил, что силовое поле восстановлено. Она поставила поднос на стол.

– Видишь?

– И ты все эти долгие годы не общалась непосредственно ни с одним живым существом?

– Нет, с тех пор, как умер Черепаха Квази.

– И за все это время ты ни разу не разговаривала с человеком?

– Я вообще ни с кем не разговаривала. – Она помолчала. – Впрочем, это не совсем правда. Когда‑то у меня была кукла, но она развалилась четыре года назад.

Айсберг постарался представить себе восемнадцатилетнюю Пифию, играющую с куклой, и не сумел. Но ему до боли ясно представилось, как восемнадцатилетняя Пенелопа Бейли прижимает к себе старую, потрепанную куклу.

– Мне все еще очень жаль тебя, Пенелопа, – сказал он. – Не твоя вина, что судьба одарила тебя… или наказала такой способностью, и не твоя вина, что Республика просто представления не имела, как справиться с тобой. И уж тем более ты не виновата в том, что голубые дьяволы продержали тебя взаперти все эти долгие годы… но ты такая, какая есть, и тебе нельзя позволить выйти отсюда. Если тебя нельзя уничтожить, то тебя надо оставить в заточении.

– Продолжай мечтать о героических деяниях, Айсберг, – произнесла она с насмешкой. – Мечты безвредны.

Неожиданно она повернулась лицом к дальней стене и несколько секунд стояла молча и не шевелясь, затем снова взглянула на Айсберга.

– И кому же ты помогала на сей раз? – спросил он.

– Ты его не знаешь, – ответила она. – Эта ночь решающая. У меня много проблем, которые надо решить в первую очередь.

Неожиданно ее отрешенность и холодность сменились презрительной гримасой.

– Дурак! – воскликнула она. – Неужели он думает, что это помешает мне справиться с ним?

– О ком это ты? – поинтересовался Айсберг.