— Тебе, скорее всего, придется потратить наши сбережения, не так ли?

Он посмотрел на нее и медленно произнес:

— Не знаю. Может быть, и нет.

Оба понимали, что это ложь. Салли опять фыркнула и ничего не сказала. Они вернулись к карте вин, но вскоре Джонсон нарушил молчание:

— Дай мне разобраться с делом Экснер, а там поговорим, хорошо?

Жена посмотрела ему в глаза долгим взглядом, потом чуть заметно кивнула. Движение было каким-то судорожным, и в душе Джонсона вдруг ожили неприятные воспоминания.

— Ты хорошо себя чувствуешь, а, Салли?

Она набрала в грудь воздуха, словно превозмогая боль, затем улыбнулась и заверила его:

— Ну разумеется! — Она опять улыбнулась, на этот раз более естественно, и Джонсон ответил ей улыбкой. — Ну, так что мы будем пить? — спросила она.

Остаток вечера вроде бы прошел нормально, но беспокойство все равно не покидало Джонсона.

Рассел издал такой глубокий, мощный и продолжительный вздох, что его живот заколыхался.

— О боже! — выдохнул он. — О боже!

Он прислонился к стене с ворсистыми обоями, украшенными орнаментом, и ворсинки заскрипели под его широкой веснушчатой спиной. Рот Рассела был приоткрыт, и из его уголка по подбородку тонкой струйкой стекала слюна.

— Мм, — издал Рассел очередной нечленораздельный звук. — Мм.

У его ног на коленях стояла Линда и с ловкостью виртуоза-гобоиста работала языком и губами, обхватившими профессорский член.

В это время она думала о том, почему это неизменно происходит в гостиной и все время в одном и том же углу напротив окна, под этим жутким женским портретом, по-видимому его матери. Да, сыну такой матери не позавидуешь. Бедняга.

Рассел постанывал от удовольствия. Все шло обычным порядком. Линда, не прекращая работу, украдкой бросила взгляд на часы. Десять минут прошло, осталось еще десять, затем второй акт. Она будет извиваться на полу, изображая высшую степень наслаждения от прикосновений его левой руки, в то время как правой он будет ублажать себя самым дурацким образом. На семь у нее был назначен следующий сеанс, но она вполне успевает. Рассел всегда строго придерживался расписания.

Будучи мастером своего дела, Линда решила, что настало время ускорить процесс. Убрав одну руку с члена, она сжала ею мошонку. Стоны профессора стали громче. Чем бы дитя ни тешилось. Она слишком давно работала с Расселом, чтобы задавать какие-либо вопросы, хотя в ее отнюдь не пустой голове они не могли не возникать. Почему он всегда заставлял ее раздеваться, хотя практически весь секс у них сводился к оральному? Зачем надо было сдавливать его мошонку? И почему он настаивал, чтобы она в заключение обязательно выпивала бокал мадеры?

Но профессор Рассел служил источником постоянного дохода, и это было главное. Всегда один и тот же день, одно и то же время, одно и то же место, и так неделя за неделей. Даже Рождество не являлось исключением — только в этом случае они дарили друг другу соответствующие подарки: шапка Санта-Клауса для нее и колечко с блестками для него.

Он положил свои короткие толстые ручки ей на голову — это был знак того, что приближается кульминация. Линда с удвоенной энергией сосредоточилась на своем занятии.

Единственное нарушение заведенного порядка случилось несколько недель назад, когда профессор вдруг позвонил и отменил очередной сеанс. Впервые за несколько лет. Голос у него при этом был странный, будто он вот-вот потеряет сознание, и она не стала выяснять причину отмены — это было бы непрофессионально.

В дальнейшем сеансы продолжались с обычной регулярностью, хотя при следующих встречах ей казалось, что клиент несколько не в себе. Но теперь Рассел вроде бы пришел в норму.