— Она тоже была там?

«Она»? Уже до этого дошло? Похоже, в воображении Мари за их ужином незримо присутствовала еще одна женщина, подруга ее неверного мужа, а ей самой была отведена роль обманутой жены. Прямо мыльная опера, исполняемая в шутовских костюмах.

Айзенменгер решил, что не стоит отвечать на этот вопрос. Однако это было бы не лучшее начало, если он ищет примирения.

— Кто «она»?

— Она, — бросила Мари, словно услышала сигнал к атаке и почуяла дразнящий запах крови, — адвокатша.

Он нахмурился, думая, что напрасно взялся за отведенную ему в этом фарсе роль. Почему бы не вести себя естественно?

— Да, — ответил он с нарочитой многозначительностью, — была. — Он ждал реакции жены, понимая, что эти два слова для нее — словно иголки, запущенные под ногти. «А почему бы и нет? — подумал он. — Пусть помучится, если ей нравится доводить себя до истерики».

Однако он тут же почувствовал угрызения совести.

— И еще был Джонсон, — добавил Айзенменгер. — Именно с ним мы и засиделись допоздна.

Мари недоверчиво фыркнула, гримаса обиды, гнева и жалости к себе исказила ее лицо.

— И о чем же вы говорили с этой адвокатшей?

— Ее зовут Елена Флеминг, — отозвался он и тут же подумал, что зря назвал Мари ее имя — это давало ей в руки дополнительное оружие.

— Ну, так о чем же вы говорили с Еленой!

Он, конечно, должен был спокойно объяснить ей все. Но вместе с тем Айзенменгер знал, что это вряд ли приведет к чему-то хорошему. Последние несколько недель их союз с Мари явно клонился к закату, и он вдруг понял, что хочет этого и еще хочет, чтобы Мари сама разорвала его, уничтожила своей нелепой ревностью, а он мог бы с чистой совестью развести руками и сказать:

«Я не виноват». На деле ему всегда хотелось находиться с ней в ровных дружеских отношениях, время от времени разбавляемых сексом, но было похоже, что это уже невозможно.

Он все-таки пустился в объяснения. Рассказал о Никки Экснер и Тиме Билроте, о Беверли Уортон и Елене Флеминг. Мари сидела и слушала его, еда на ее тарелке постепенно остывала, а угрюмое выражение ее лица не менялось — разве что к худшему.

Окончив рассказ, он посмотрел на Мари в надежде, что она теперь ответит ему хотя бы глазами, но жена молчала, уставившись на графин с уксусом.

— Так что между мной и Еленой Флеминг ровным счетом ничего нет, — добавил он успокаивающе и, как ему казалось, искренне. — Это исключительно деловые отношения.

Мари по-прежнему не отрывала взгляда от стола. Может быть, она вступила в телепатическую связь, например, с перечницей и спрашивала у нее совета? Айзенменгер вернулся было к еде, но та уже остыла окончательно и вкус ее испарился вместе с ароматом.

Мари, казалось, не интересовало ничего, кроме собственной тарелки. Можно было бы подумать, что женщина вообще уснула, если бы ее плечи вдруг не начали сотрясаться от рыданий. В расширившихся глазах Мари застыл страдальческий взгляд, из глаз катились крупные слезы. Глядя на жену, Айзенменгер испытывал смешанное чувство сострадания и раздражения и уже собрался что-нибудь сказать, но Мари опередила его:

— Извини меня, Джон. Извини. — Она протянула мужу руку, и он без особой пылкости пожал ее. — Понимаешь, Джон, я так люблю тебя, что, если потеряю, не вынесу этого.