Чувствуя себя беспомощным юнцом, он в нерешительности позвонил Елене.

Ее эта новость тоже отнюдь не обрадовала.

— Она знает! Она откуда-то знает, что сказано в отчете Айзенменгера.

С этим выводом трудно было не согласиться.

— Я ей ничего не говорила. А вы?

Он с негодованием отверг это предположение.

— Значит, Джон. — Елена старалась произнести это бесстрастно, но не смогла скрыть своего разочарования.

— Я не могу поверить, что Джон проболтался о своих находках.

Она очень надеялась, что Джонсон прав.

— Оставим это пока. Главное, что нам теперь делать?

Джонсон тоже пребывал в растерянности. Он ставил на Рассела. С сомнением он произнес:

— Есть еще Либман. Он врет, я это чувствую. И потом, я пока не встречался с Гудпастчером.

Помолчав несколько секунд, Елена спросила:

— А вы не могли бы выяснить, что задумала полиция? У вас ведь должны сохраниться старые связи.

Джонсон поморщился. Он боялся, что рано или поздно она попросит об этом.

— Не знаю, — протянул он. — Могу, конечно, попытаться, но, боюсь, мои бывшие коллеги уже позабыли, что вообще когда-то были знакомы со мной.

— Все-таки попробуйте. И мы можем поговорить с Гудпастчером.

— Мы?

— Ну да, мы. — Уже приближался вечер, Елена сидела дома и скучала. Ей казалось, что все самое интересное происходит без ее участия. — А что, какие-то проблемы?

Ну уж с этим проблем у него не было.

Трущобами этот район назвать было нельзя, но и ничего особенно радостного вокруг тоже не наблюдалось. Дома выстроились унылыми однообразными рядами, ряды переходили в улицы, улицы тянулись до самого горизонта, упираясь в небытие. Некоторые дома имели заброшенный и обшарпанный вид, другие выглядели свежо и нарядно, одни были отделаны со вкусом, другие представляли собой типичный китч, и тем не менее все они были одинаковы.

По дороге Джонсон сообщил Елене:

— Я разговаривал с персоналом отделения интенсивной терапии. Все они как один утверждают, что Гудпастчер находился рядом с женой до самого утра, и помнят это очень хорошо.

— Тогда какой смысл с ним встречаться?

Джонсон уловил в ее голосе нотки усталого отчаяния, как будто она уже сомневалась в успехе затеянного ими дела. Возможно, она была также огорчена тем, что Айзенменгер, по-видимому, предал ее.

— Видите ли, все знают, что он был там, но не могут дать голову на отсечение, что он был там неотлучно. Время от времени он выходил из палаты — то ли в туалет, то ли к телефону, — и сколько времени он отсутствовал, неизвестно. Я думаю, он вполне мог уйти на час, если не больше.

— То есть мог успеть…

Джонсон пожал плечами:

— Возможно.

— Но он-то чего ради стал бы это делать?

Ответа на этот вопрос Джонсон, понятно, не знал, да, в общем-то, и не хотел знать. Проводя расследование, он задавал себе только те вопросы, которые помогали устанавливать истину, остальное его не интересовало.

Дом находился в самой середине ряда. В целом чистенький и аккуратный, но первые признаки запустения уже были налицо. В воздухе чувствовался сильный привкус солода. Елена наморщила нос.

— Пивзавод, — пояснил Джонсон. — Самый крупный в городе.

Рядом с входной дверью лежала пачка местных газет, которые обычно никто не читает.

— Может, его нет дома? — предположил Джонсон.

Они позвонили. Ответа не последовало. Джонсон вдавил кнопку звонка вторично, но тот разливался соловьем в явно пустом доме. Елена и Джонсон уже собрались уходить, как вдруг перед ними возникла женщина, которую Джонсон, наверное, назвал бы «ужасно толстой», а Елена добавила бы «бедняга».