Ольф, чувствуя, что вот-вот может вспыхнуть ссора, взял правую руку Дмитрия, поднял ее вверх и шутливо бросил:

— Два — два в вашу пользу. Валерка, пойдем пивка тяпнем. Ну их, благородных…

Валерий промолчал, и Ольф подтолкнул его к двери:

— Идем, идем.

Вечером, когда Ольф зашел к нему, Дмитрий не выдержал и снова заговорил об этом:

— Вот уж не думал, что ты заодно с этим… суперменом окажешься…

— Почему же заодно? — невозмутимо сказал Ольф. Он готов был к продолжению разговора. — У меня и своя голова на плечах есть.

— И ты считаешь, что он прав?

— Кое в чем — да.

— В чем же это?

— Учить их, конечно, надо, но вполне можно сделать и так, чтобы они больше помогали нам. В конце концов, главное-то работа.

— Работа? — переспросил Дмитрий таким тоном, что Ольф остановился посреди комнаты, он часто во время разговора расхаживал из угла в угол, и повернулся к нему. Дмитрий пристально смотрел на него и наконец медленно сказал: — А может быть, главное все-таки не работа?

— А что же?

— Люди.

Ольф не сразу понял его и торопливо согласился:

— Ну, разумеется, люди.

Дмитрий засмеялся каким-то насильственным, вымученным смехом и, заметив, что Ольф снова принялся расхаживать по комнате, сердито сказал:

— Да сядь ты, не маячь перед глазами!

И когда Ольф молча уселся в кресло и с тревожным недоумением посмотрел на него, Дмитрий заговорил:

— Разумеется, люди, как же иначе? Мы же сплошь все гуманисты…

— А чего ты злишься?

— А вот то и злюсь, что на словах-то мы все очень хорошо усвоили, что люди — главное, хотя бы потому, что они занимаются этой работой. А как доходит до дела, о людях-то меньше всего и думаем…

Голос у него сорвался, и Ольфу даже показалось, что Дмитрий сейчас может заплакать. Ольф встал и подошел к нему, положил руки на плечи:

— Димка, у тебя что-то случилось… С Асей что-нибудь?

Дмитрий резко дернул плечами, и Ольф убрал руки.

— Ничего у меня не случилось… Но мне, откровенно говоря, просто непонятно, как ты можешь поддерживать Валерку… Неужели ты считаешь, что я все это делаю зря?

— Нет, — мягко сказал Ольф и сел. — Конечно, нет. Я только думаю, что ты… перебарщиваешь.

— В чем?

— Ну, хотя бы с Полыниным. Он уже три недели носится с этой бредовой идеей о позитронной аннигиляции, а ты ни слова не говоришь ему, а тем самым поощряешь и дальше заниматься этой чепухой.

— А что я, по-твоему, и сам не знаю, что идея бредовая? Но ты не думаешь, что такая бредовая идея могла прийти в голову только человеку, мыслящему оригинально и незаурядно?

— Допустим…

— Уже хорошо. Ну и что, по-твоему, я должен сделать? Приказать ему, чтобы он не думал об этом? Так он все равно будет думать. Пусть уж лучше сам убедится в том, что его идея — бред. Он парень бесспорно талантливый и очень неглупый, через неделю или две сам придет и скажет, что все это чепуха. И кстати, пока он убедится в этом, научится очень многому, чего не дадут ему никакие лекции и наши наставления.

— Но ведь мог бы он и нам помогать. Хотя бы тому же Валерке.

— «Мог бы»! — сердито сказал Дмитрий. — А если не может? Ты что, не видишь, что он фанатик и ни о чем другом не способен думать, пока эта идея сидит у него в голове? А мы с тобой не такие? Вспомни-ка, сколько раз мы увлекались идеями, которые сейчас-то, с высоты нашего сегодняшнего роста, можно назвать бредовыми! Но тогда-то они казались нам чуть ли не гениальными…

— Ну, допустим, тут ты прав, — неохотно согласился Ольф.