— Ну, допустим, тут ты прав, — неохотно согласился Ольф. — А другие? Тебе не кажется, что они… иногда слишком уж зарываются?

— Возможно, — не сразу сказал Дмитрий, закуривая. — Может быть, я и в самом деле кое в чем перебарщиваю. Но, понимаешь… Я уже тебе говорил, что чувствую себя ответственным за этих ребят… И если уж честно признаться, иногда меня пугает эта ответственность. Я дал себе слово, что постараюсь оградить их от всех возможных тяжелых последствий… Но как это сделать? Конечно, проще всего решить, что вот это им по плечу, а об этом не смей и думать. Ну, а если ошибемся? Пусть уж сами ищут, пробуют, испытывают себя… Конечно, мы теряем время, но я уверен, что эти потери не напрасны. А когда на первом плане только работа — волей-неволей начинаешь пренебрегать интересами людей. А я не хочу этого. У нас и без того уже есть кое-какие жертвы того времени, когда мы ничего не хотели знать, кроме работы.

— Жертвы? — переспросил Ольф.

— Да. Вспомни хотя бы Ольгу.

— Ольгу? Но ведь она сама ушла от нас.

— Сама, конечно, — с горечью сказал Дмитрий. — А что еще оставалось ей делать? А мы-то на что? Повздыхали, посожалели, что все так получилось, и забыли. Ничего, мол, не поделаешь. А пытались мы что-нибудь сделать? Да ничего. А как мы были нужны ей тогда, Ольф.

Дмитрий сжал руками голову и застонал.

— Если бы ты знал, как мы были нужны ей… Какое у нее было лицо, когда она увидела меня…

— Когда?

— Этой зимой, в январе… Я отыскал ее, но слишком поздно.

— Как поздно? — тихо переспросил Ольф, еще не понимая его, и со страхом выкрикнул: — Что значит поздно?

— Она умерла, Ольф… Одиннадцать дней назад, в два часа, как раз в то время, когда мы так весело ели шашлык и пили вино…

— Почему ты мне ничего не сказал? — с какой-то бессмысленной яростью спрашивал Ольф, вцепившись руками в подлокотники кресла. — Когда ты узнал об этом? Почему зимой ничего не говорил?

— Что толку? Я видел ее всего один раз, потом она не велела пускать меня.

— Почему?

— Потому что было уже поздно, слишком поздно…

— Что значит «поздно»? Димка, что ты говоришь? Почему раньше ничего не сказал? Когда ты узнал о ее смерти?

— Четыре дня назад.

— Почему молчал?

— Я не мог, Ольф… Я все еще не могу до конца поверить этому…

— Кто тебе сообщил?

— Врач. Он переслал ее рисунки и письмо.

Дмитрий дал ему оба письма — врача и Ольги — и толстую кипу рисунков, и Ольф стал читать. А Дмитрий в изнеможении опустился в кресло, закрыл глаза. Все эти четыре дня его не покидала тяжелая усталость, от которой он едва волочил ноги, и такими ненужными казались сейчас споры с Мелентьевым и Ольфом, так неприятно было, что они не понимают самых элементарных вещей. С этой непонятной усталостью он вставал по утрам и весь день ощущал ее, словно какой-то тяжкий груз, ложился с ней, и по ночам просыпался в пустой квартире, и иногда зажигал свет, и сидел на постели, не понимая, почему он должен быть один. Прошло уже три недели после отъезда Аси, а он все еще не мог привыкнуть к тому, что в пятницу она не приедет, не нужно идти встречать ее, и старался не думать о том, что так будет еще почти целый год… И что-то странное было в том, что это чувство одиночества предельно обострилось именно с того дня, когда он узнал о смерти Ольги.