Вошла Таня и еще с порога сказала:

— Все нормально.

Дмитрий кивнул.

Три или четыре минуты, прошедшие до звонка с ускорителя, как будто выпали из их памяти. Потом никто не мог толком вспомнить, что они делали и о чем думали в эти минуты. И когда телефон зазвонил, они посмотрели на него со страхом — Дмитрий очень хорошо видел это. Даже Ольф испугался, он смотрел на телефон, словно ждал, когда тот кончит звонить, и Дмитрий сказал ему:

— Возьми.

Ольф взял трубку и сказал:

— Да.

И, выслушав что-то, молча положил ее и с видимым усилием сказал:

— Там тоже… все нормально.

— Ну что ж, этого следовало ожидать, — Дмитрий видел, что все смотрят на него, и старался говорить спокойно. — Подождем еще… — он взглянул на часы, — четырнадцать минут.

Но теперь уже все поняли, что это только отсрочка. Каким бы ни был следующий результат, он ничего не изменит. Ничто не сможет убрать этого жирного синего паука.

И эти четырнадцать минут помнились смутно. Даже на часы никто не смотрел. И никто заранее не подходил к «Консулу», и даже когда он застучал, все остались на местах. Дмитрий встал сам, подошел к машинке и, не глядя на цифры — так им казалось, на самом деле он еще издали увидел, что результат правильный, — оторвал листок, не спеша подошел к кульману и, нагнувшись, поставил шестой крестик. Там, где ему и полагалось быть — на шестой красной точке. И оттого, что на пятой точке крестика не было, она выделялась особенно ярко. Маленькая кровавая точка на белой бумаге и два синих крестика по бокам.

— А теперь, — сказал Дмитрий, — садитесь-ка поближе и вместе подумаем, что делать дальше.

И они зашевелились, задвигали стульями, долго устраивались, всячески стараясь оттянуть начало разговора. О чем тут думать? Все казалось ясным — надо было прекращать эксперимент. Так гласили неписаные законы современной исследовательской работы. Ускоритель — не копеечный электроскоп Фарадея. Каждый час его работы обходится в сумму, которую иначе чем астрономической не назовешь. Одной электроэнергии он потребляет больше, чем весь город. А это далеко не единственная статья расходов по их эксперименту. Два часа уже потеряно, но впереди еще двадцать…

Другого выхода не было, однако никто не решался первым сказать об этом.

— Давайте подумаем, почему так могло получиться, — сказал Дмитрий.

— Ты считаешь возможным продолжать эксперимент? — спросил Мелентьев.

До сих пор он почти все время молчал. И вообще в последнее время вел себя так, словно его не очень-то интересовало, чем все закончится. Работал он по-прежнему безупречно, но как будто с полнейшим равнодушием. Или это маска? — думал иногда Дмитрий. И сейчас Мелентьев задал вопрос с таким видом, как будто исполнял скучную формальность. Он почти лежал в кресле, далеко вытянув ноги, и разрисовывал карикатуру в «Крокодиле».

— Почему же нет? — сдержанно сказал Дмитрий.

— Ну-ну, — небрежно бросил Мелентьев. Это прозвучало так: «Я умываю руки».

Дмитрий еще несколько секунд смотрел на него и отвернулся. И все взгляды опять обратились к нему.

— Я изложу кое-какие свои соображения, а вы хорошенько подумайте, — начал Дмитрий. — Есть несколько возможных причин… такой несуразицы. Первая — какие-то технические ошибки экспериментаторов. Но они уверяют, что у них все в порядке, и у нас нет оснований сомневаться в этом. Кроме того, ошибка очень уж грубая, там она может вызываться только какими-то из ряда вон выходящими неполадками, и их было бы нетрудно заметить.