Он выставил на стол бутылку водки, кусок колбасы и, не снимая плаща, бухнулся на кровать. Через несколько минут он поднялся, разделся и поставил стаканы на стол. С размаху налил водку в стаканы и пододвинул один Дмитрию:

— Пей.

— Не хочу, — сказал Дмитрий, не глядя на него.

— Да брось ты эти бумажки! — взорвался Ольф. — Не успеешь, что ли?

Дмитрий поднялся, молча собрал бумаги и надел пиджак.

— Куда ты? — угрюмо спросил Ольф, глядя на него исподлобья.

Дмитрий промолчал.

— Ну и черт с тобой, — буркнул Ольф и выпил.

Дмитрий взялся за ручку двери и сказал:

— Ложись, спать, завтра нам надо быть в форме.

Ольф зло посмотрел на него и отвернулся.

Дмитрий пошел к Жанне, коротко рассказал ей, в чем дело, и попросил:

— Если можно, я посижу у тебя, поработаю.

— Ну конечно, — сказала Жанна. — Располагайся.

Работы оказалось больше, чем он думал. В двенадцать часов Жанна сварила ему кофе, и потом Дмитрий перебрался в красный уголок. Два раза он подходил к своей комнате и прислушивался. За дверью было тихо, но свет горел, и Дмитрий не заходил, докуривал сигарету и возвращался в красный уголок.

Он только усмехнулся, вспомнив, какие надежды они возлагали на эту работу. Как никогда, они были близки к удаче, и вот на самом финише удача отвернулась от них. Было ясно, что в любом, даже самом благоприятном случае их работа будет всего лишь дополнением к работе американцев. Почти готовое здание мгновенно превратилось в развалины, и ему очень не хотелось копаться в обломках, но он знал, что это нужно сделать, и работал сосредоточенно и спокойно. Наконец он закончил, собрал бумаги и пошел по коридору. Свет в их комнате все еще горел. Дмитрий осторожно открыл дверь. Ольф спал не раздеваясь, повернувшись лицом к стене. Дмитрий сходил на кухню, сварил кофе, побрился и стал будить Ольфа. Тот долго не мог проснуться и наконец сел на кровати, с отвращением передернул плечами и виновато взглянул на Дмитрия:

— Не сердись, старик.

— Ладно, — сказал Дмитрий.

Когда они утром пришли к Дубровину, тот молча взял папку из рук Дмитрия, бегло просмотрел ее и сказал:

— Ясно.

И, внимательно оглядев их, остановился взглядом на помятом лице Ольфа:

— Пил, что ли?

— Был грех, — хмуро сказал Ольф, не глядя на него.

Дубровин кашлянул и повернулся к Дмитрию:

— Отправляйся-ка спать. А ты — останься, — приказал он Ольфу и, подождав, пока за Дмитрием закрылась дверь, сердито захромал к столу. — Что, нервишки подвели?

Ольф промолчал.

— Ты, кажется, летчиком был? — язвительно спросил Дубровин.

— Вроде этого, — уныло ответил Ольф, уставившись взглядом в стенку.

— Тогда тем более непростительно, — жестко сказал Дубровин. — Значит, нервы у тебя должны быть крепкие, и нечего ссылаться на них. Распускаешь себя, друг мой. Нравится тебе жалеть себя. Помолчи-ка, — повысил голос Дубровин, заметив, что Ольф хочет возразить. — У всех у нас нервы, и, между прочим, я думаю, что на Дмитрии эта история тоже не сладко сказывается. Думаю, что ему похуже, чем тебе, — с расстановкой сказал Дубровин. — Я думаю, — продолжал он, напирая на «думаю», — не сделаю открытия и не слишком оскорблю тебя, если скажу, что в этой работе ты не на первых ролях…

Ольф дернулся и промолчал.

— Что, не прав я?

— Да нет, почему же…

— Вы, я вижу, действительно хорошие друзья, с чем от души поздравляю обоих.